Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Каштанов не объяснил связь между антибоярской и ан­тикрестьянской политикой опричнины. Да и не мог он это сделать, не отбросив архаический миф о «реакционности боярства».

Шмидт не смог объяснить, в чем состояло конкретное политическое различие между «абсолютизмом европей­ского типа» и «абсолютизмом, пропитанным азиатским варварством». Не смог, ибо нельзя это сделать, не реви­зовав общепринятое представление об абсолютной мо­нархии.

Носов не сумел объяснить, какая именно комбинация политических сил предопределила победу «подновленно­го феодализма» и поражение «буржуазного развития». Да и мог ли он это сделать без анализа политической, а не только социально-экономической ситуации в России 1550-х, которой посвятил он свое исследование?

Все эти дыры в позициях даже лучших из лучших совет­ских историков не были случайны. Ибо коренились они в одной и той же причине, о которой еще в 1964 году ска­зал, как мы помним, Зимин. В том, что «настало время ко­ренного переосмысления политической истории России XVI века». А на самом деле не настало это время при его жизни (он умер в 1980-м). И не могло при диктатуре серо­го консенсуса настать. Ибо нельзя ждать такого переос­мысления лишь от «новых фактов», как ждал в 1940-е Ве­селовский. Новые философские горизонты должны были для этого открыться, новые средства политического ана­лиза были для этого необходимы. А главное, требовалось принципиально новое видение русской истории, «новая национальная схема». Могла ли она явиться в крепостной историографии?

СЛЕДУЮЩЕЕ ПОКОЛЕНИЕ

Перепрыгнем теперь через десятилетия, включавшие как пик брежневской стагнации (и с ним затянувшееся гни­ение серого консенсуса в Иваниане), так и драматическое крушение империи (и с ним раскрепощение историогра­фии). И что же? Открылись перед нею новые философ­ские горизонты? Нашла она принципиально новые средст­ва политического анализа? Продвинулись новейшие исто­рики дальше открытий шестидесятников, которые мы только что цитировали?

К сожалению, судя, во всяком случае, по двум новейшим монографиям об Иване Грозном — Владимира Кобрина (1989) и Бориса Флори (1999), — не очень. Впечатление та­кое, что Иваниана по-прежнему топчется на месте. Конеч­но, новейшие историки более раскованны, священных «вы­сказываний» для них уже не существует, тем более что вла­стям предержащим теперь не до их научных изысканий. И это ощущение внутренней свободы впечатляет. Но все же коренного переосмысления политической истории России XVI века, завещанного им Зиминым, не произошло.

Да, В.Б. Кобрин признает вслед за Каштановым, что «опричнина не была антибоярским мероприятием»85. Но в отличие от него вовсе не следует у Кобрина из этого вы­вода, что была она «мероприятием» антикрестьянским. Он согласен, что царем «вряд ли руководили какие бы то ни было стремления, кроме укрепления личной власти»86. Но «что ни говори, а казнь князя Владимира Старицкого ознаменовала конец удельной системы на Руси»87. И «та­ким образом получается, что вне зависимости от желаний и намерений царя Ивана опричнина способствовала цент­рализации, была объективно направлена против пережит­ков удельного времени»88. Как видим, вывод Кобрина бли­же к Платонову 1920-х, нежели к Носову 1960-х.

Никакого продвижения по сравнению со Шмидтом не за­метно у Кобрина тоже. «Существовала ли в реальной жиз­ни, — спрашивает он, — альтернатива тому пути, по которо­му пошел царь Иван, вводя опричнину? Да, существовала. Это показала деятельность Избранной рады, при правле­нии которой... были начаты глубокие структурные рефор­мы, направленные на достижение централизации. Этот путь не только не был таким мучительным и кровавым, как опричнина, он и... исключал становление снабженной го­сударственным аппаратом деспотической монархии»89. Ей-богу, Шмидт сказал то же самое короче и ярче. А тер­минологическая путаница все та же: по-прежнему абсолю­тизм, деспотизм и самодержавие пишутся через запятую, как синонимы.

Естественно, мнение Кобрина о Грозном резко отрица­тельное: «Садистские зверства этого монарха резко выде­ляются и на фоне действительно жестокого и мрачного XVI века»90. Тем более что «тот путь централизации через опричнину, по которому повел страну Иван Грозный, был гибельным, разорительным для страны. Он привел к цент­рализации в таких формах, которые не поворачивается язык назвать прогрессивными»91. И вообще, «аморальные деяния не могут привести к прогрессивным результа­там»92. Это шаг вперед по сравнению со Скрынниковым, но не по сравнению с формулой Шмидта об «абсолютиз­ме, пропитанном азиатским варварством».