Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Если исходить из представления об Иваниане как об ин­дикаторе общественного сознания, такое топтание ее на ме­сте означает, что дело плохо. Иллюстрацией к тому, на­сколько плохо, может служить книга Льва Гумилева «От Ру­си к России», тоже полная рассуждений об Иване Грозном и его опричнине. Хотя, строго говоря, автора нельзя отнес­ти к следующему поколению историков, но издана книга все-таки в 90-е годы и популярность ее несопоставима с ака­демическими трудами, которые мы сейчас цитировали.

Несомненно, что само явление откровенно разбойничь­ей опричнины в разгар замечательного подъема России, когда, говоря словами Гумилева, «уровень пассионарного напряжения суперэтнической системы» достигает пика и «жертвенности» положено стать ее высшей ценностью, безжалостно ломает всю его биосферную теорию. Чтоб спасти теорию, следует любой ценой вынести и опричнину, и самого Грозного, так сказать, за скобки русской истории.

Гумилев, однако, не имел никакого представления о том, что происходило за четыре столетия в Иваниане, и потому сделал он это несколько неловко. Вот так: «Оп­ричнина была создана Иваном Грозным в припадке сумас­шествия»97. Согласитесь, что это девятнадцатый век. По­скольку, однако, вынесено было это заключение в конце XX, автор чувствует, что на одном психиатрическом диаг­нозе далеко не уедешь, и добавляет, как принято, «объек­тивные» причины. Оказывается, что «в опричнине мы в чи­стом виде сталкиваемся с тем, что характерно для каждой антисистемы: добро и зло меняются местами»98.

Ну что ж, хоть и звучит беаппеляционно, но читатель может все-таки потребовать объяснения, откуда вдруг взялась такая зловещая антисистема в самом сердце «пас­сионарного» государства, да еще в его наивысшей, «акма- тической» фазе. Ответ готов: «Она стала частным выраже­нием того негативного мироощущения, которое всегда яв­ляется следствием тесного контакта двух суперэтносов»99. Проще говоря, без железного занавеса между Россией и Европой «негативное мироощущение» и, стало быть, оп­ричнина неминуемы.

Но почему тогда только в России? Почему не в Европе тоже? На этот вопрос нет ответа. Зато категорически ут­верждается, что «именно последнее мироощущение, во­площавшееся в России то в движении новгородских стри­гольников, то в ереси «жидовствующих» в XVI в., получи­ло свое наиболее яркое воплощение в опричнине»100. Более того, оно же, это роковое мироощущение, «поме­шало победе России в Ливонской войне»101.

Может быть, читатель что-нибудь и понял в этой смеси экзотических терминов с откровенной проповедью нового железного занавеса. Я — нет. Кроме, конечно, того, что ни малейшего отношения к российской реальности XVI ве­ка, к опричной эпопее и к Ивану Грозному она, как мы те­перь уже знаем, не имеет. Более важно, однако, что не только не открылись в Иваниане конца XX века новые фи­лософские горизонты, но и старые, как видим, оказались замутнены. И означать это может лишь одно: Россия сно­ва на распутье.