Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

И Зимин делает шаг. Но, к нашему сожалению и отчая­нию, — в обратную сторону. «Потребность дальнейшего наступления на феодальную знать, — говорит он, — была очевидна и сознавалась такими дальновидными мыслите­лями, как И.С. Пересветов»72. Что за напасть такая? Из че­го, помилуйте, была она очевидна, эта потребность? Ведь логически из его критики железно вытекало заключение прямо противоположное. Увы, оказывается, что вся эта яростная — и доблестная — атака на марксистско-соло- вьевский консенсус предпринята были лишь затем, чтобы заменить его другим, не менее бесплодным марксистско- платоновским консенсусом.

Только для того, выходит, и реабилитировал Зимин бояр­ство, чтоб снова обвинить несчастных «княжат». И тем са­мым снова оправдать опричнину и снова короновать Гроз­ного. Он убежден, что «основным тормозом социально-эко­номического и политического прогресса России конца XV—XVI веков было не боярство, а реальные наследники феодальной раздробленности — последние уделы... Отсю­да, естественно, не пресловутое столкновение дворянства с боярством, а борьба с пережитками раздробленности со­ставляет основу политической истории того времени»73.

Опять — уже после уничтожающей критики Веселов- ского — встала из гроба подрумяненная и модернизиро­ванная платоновская концепция. На наших глазах один из самых честных и талантливых советских историков, попы­тавшись выпрыгнуть из поезда государственного мифа, всего лишь перепрыгнул в другой его вагон. Странная, го­рестная картина. А миф, который только что, казалось, опасно зашатался на краю пропасти, опять смеялся с олимпийской высоты над своими критиками, торжествуя новую победу. Отдадим должное его исторической живу­чести, тому, как цепко, мертвой хваткой держит он в сво­их лапах даже лучшие умы русской историографии. Дер­жит многие десятилетия, меняя обличия, как хамелеон, то выступая открыто в браваде Ломоносова, то скромно прячась за сентиментальным негодованием Карамзина, притворяясь то государственной школой, то аграрной, то подымаясь до воинственного пафоса милитаристской апологии, то опять отступая в серую мглу черепнинского консенсуса, то, наконец, бунтуя против Соловьева под знаменем Платонова.