Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Конечно, ничего от «царева удела», от опричного деле­ния России еще при жизни Грозного не осталось. Более того, само слово «опричник» запрещено было к употреб­лению под страхом сечения кнутом на торгу, ибо ни с чем иным, как с понятием «разбойник», оно и тогда уже не ас­социировалось. Но не забудем, что творилось средневе­ковое право не столько законодательством, сколько пре­цедентом. Что из суммы прецедентов складывалась куль­турная традиция, западавшая в народное сознание глуб­же любого закона. И нельзя было отменить ее никакими административными распоряжениями, никакими манифе­стами. Особенно, если замешана она была на массовом терроре и настояна на тотальном ужасе, ставшем судьбою целого поколения.

Так создавалась дурная бесконечность самодержавия. Так покинула Россия столбовую дорогу европейско-абсо- лютистской интеграции и свернула в тупик самодержав­ной. Пусть судит теперь читатель, что остается после это­го от священной формулы.

АТАКИ ШЕСТИДЕСЯТНИКОВ

То, что происходило в Иваниане дальше, демонстриро­вало сразу два противоположных факта: и шаткость до­стигнутого на исходе 1950-х серого консенсуса и могуще­ство поколебленного, но несокрушенного государствен­ного мифа.

Яростно атаковал консенсус А.А. Зимин. В статье «О политических предпосылках русского абсолютизма» он один за другим разгромил все его фундаментальные постулаты. Он отверг главный тезис аграрной школы, ут­верждая, что «противопоставление бояр-вотчинников дво­рянам-помещикам просто неосновательно»68. Он отрицал само существование «реакционной боярской идеологии», реабилитируя не только Вассиана Патрикеева, но как буд­то бы, пусть намеком, и самого даже Курбского: «Теперь уже невозможно указать ни одного русского мыслителя XVI века, взгляды которого могут быть расценены как ре­акционно-боярские»69. Бесстрашно посягнул Зимин на святая святых консенсуса — на постулат о феодальном бо­ярстве, якобы боровшемся против священной централиза­ции: «Речь может идти лишь о борьбе за различные пути централизации государства»70. Что, казалось бы, могло быть радикальнее этой сокрушительной критики?

Со времен Покровского никто не осмеливался открыто заявить, что «настало время коренного переосмысления политической истории России XVI века»71.

И в основе критики Зимина лежало ведь совершенно здравое рассуждение, которое сделано бы честь и самому Ключевскому, что, хотя «вельможная знать не склонна была поступиться своими огромными латифундиями в пользу малоземельной служилой мелкоты», но зато она и «не стремилась к скорейшей ликвидации крестьянского выхода». Отсюда был уже, согласитесь, всего один шаг до признания основополагающей истины, что боярство соб­ственной спиной защищало крестьян от крепостнической агрессивности помещиков. И стало быть, политический разгром боярства был прелюдией к экономическому и со­циальному порабощению крестьянства.