Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Вот заключительная характеристика царя из книги Бах­рушина «Иван Грозный». Как сейчас увидит читатель, в ней что ни слово, то ложь. «Нам нет нужды идеализировать Ивана Грозного... его дела говорят сами за себя. Он со­здал сильное и мощное феодальное государство. Его ре­формы, обеспечившие порядок внутри страны и оборону от внешних врагов, встретили горячую поддержку русско­го народа... Таким образом в лице Грозного мы имеем не «ангела добродетели» и не загадочного злодея мелодра­мы, а крупного государственного деятеля своей эпохи, верно понимавшего интересы и нужды своего народа и бо­ровшегося за их удовлетворение»62.

Получается, что террор, война и разруха, принесшие смерть каждому десятому жителю тогдашней России, «обеспечили порядок внутри страны», капитуляция — «оборону от внешних врагов», а крепостное право встрети­ло «горячую поддержку русского народа». Автор демонст­рирует такое странное извращение нормальных человечес­ких понятий, такое презрение к ценности человеческой жиз­ни, такую атрофию нравственного чувства, что невольно хочется спросить: а как же его коллеги? Не стыдно было ему смотреть им глаза? Не стыдно. Коллеги писали то же самое.

Вот она перед нами — клиническая картина нравствен­ного растления, постигшего русскую историографию в 1940-е. Картина, с очевидностью свидетельствующая, что и в XX веке русская историография по-прежнему оста­валась в лапах средневековья.

ТРАДИЦИЯ СОПРОТИВЛЕНИЯ

И тут совсем уже другой возникает перед нами вопрос: как вообще смогла в таких обстоятельствах русская исто­риография не превратиться в сплошное нагромождение лжи, не окаменеть в постыдном холопстве, не покориться окончательно традиции коллаборационизма? И единствен­ный ответ на этот вопрос заключается, я думаю, в том, что наряду с ней от века существовала в русской историогра­фии другая, противоположная традиция, которая шла как раз от проклятых Виппером «оппозиционных кругов». Та самая, которую я назвал бы традицией Сопротивления, пе­реходившей, как эстафета, от Курбского к Крижаничу, от Щербатова к Аксакову, от Лунина к Герцену, от Ключев­ского к Веселовскому, от него к шестидесятникам XX века. Не было эпохи, когда традиция Сопротивления не присутст­вовала бы в русской историографии. В этом, в нашей спо­собности к сопротивлению — реальность нашей надежды.