Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Я ошиблась: дело было решено окончательно. Государь изъявил свое согласие, и Сашу зачислили в Артиллерийское училище. Раз уж это было неизбежно, я, по крайней мере, настояла, чтобы мой сын получил наилучшее образование.

«Час мой еще не пробил, милая и нежно любимая Вера, ибо я был в непосредственной опасности. Прежде всего, со мною приключилось воспаление легких, потом началась сильнейшая ангина…»

Я отложила письмо. Я не писала мужу с августа, а был уже ноябрь. У меня не хватало сил. А он ждал, просил, намекал, требовал…

«Добрейшая Вера, я настоятельно просил посылать тебе известия обо мне каждую неделю, чтобы избавить тебя от малейшего беспокойства на мой счет… После письма от милого моего Александра я не имел утешения получить от тебя известия, а поскольку ты была нездорова в момент отправления сего письма, я не могу не испытывать некоторого беспокойства на твой счет, милый друг».

«Неправда, Артамон отлично знает, отчего я не пишу. Катишь наверняка уже написала брату, обвиняя меня во всех грехах. Он чувствует свою вину и хочет со мной помириться… Нет, нет, он считает себя не виноватым, а вполне правым. Поэтому муж обращается со мной как с глупой нервической женщиной, которая ничего не понимает в воспитании мальчиков и которую, ради ее собственного блага, нужно успокоить».

Я ощутила неподдельный гнев. Сына, в воспитание которого я вложила столько сил, вырвали у меня из рук, и, когда об этом заходила речь хотя бы намеком, я переставала владеть собой. Чтобы не успеть раздумать, я села и написала золовке очень вежливое письмо, в котором намекнула, что Артамон после известных событий потерял право распоряжаться судьбой сына. Катишь столь же сдержанно ответила, что у Артамона «есть родственники, которые для его сына могут решить». Послание было покрыто кляксами — Катерина Захаровна писала наспех и, наверно, плакала. Я отложила письмо со смешанными чувствами.

Писем от Артамона не было больше месяца — очевидно, он выдерживал характер. Я догадывалась, что, получив известие от Катишь, он сгоряча, вероятно, решил проучить меня. Я предпочла разрешить затянувшуюся неловкость сама. Я понимала, что нет смысла что-либо объяснять Артамону, пока мы не сможем говорить друг с другом свободно. Даже в лучшие времена нашу переписку видели чужие глаза; нестерпимо было думать, что посторонние поневоле сделаются свидетелями нашей ссоры, а может быть, с удовольствием станут ее обсуждать. Госпожа Юшневская, которая теперь ведала перепиской Артамона, конечно, во многом была деликатнее своих младших товарок, но ее постоянное присутствие было сродни любопытным глазам в супружеской спальне… «В наши объяснения вовлекается слишком много людей, — писала я, обдумывая каждое слово. — Поверь, что я остаюсь перед Богом твоей женой и молюсь за тебя».

Мне было страшно представить, что почувствует и что сделает Артамон, получив письмо, в котором я внятно и недвусмысленно — настолько, чтобы он непременно понял, — просила его воздержаться от переписки. Я понимала: то, что я пишу, — жестоко. Но укоренившаяся в моей голове мысль не давала мне покоя: не только Артамон имеет право требовать снисхождения и жалости, но и я тоже. Впервые в моей душе поднялась ярость оскорбленной женщины — помимо страданий матери, у которой отняли ребенка. Конечно, Саша был уже почти взрослым, и оставалось только надеяться, что домашнее воспитание не позволит ему сбиться с пути…