Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

— Вы не думаете о судьбе собственного сына! Вам невозможно угодить! То, что говорят вам родные вашего бедного мужа, вы истолковываете совершенно превратно! Мы всё сделали для вас, всё!

Я не могла сказать Катерине Захаровне, что именно о судьбе сына я и думала более всего. Я еще не перестала верить окончательно в магию тридцать шестого года и не хотела бы разлучаться с Сашей и тем более отпускать его в чуждый мир именно сейчас. К тому же о нравах в учебных заведениях я слышала много дурного. Если чаемому пришествию не суждено было наступить (эта мысль мне казалась лукавой), то Саша, находясь дома, мог быть совершенно свободен в своих устремлениях и занятиях. Мне казалось, такая свобода, вкупе с привычкой обдумывать свои желания, пошла бы ему на пользу. Вырастить Сашеньку человеком, умеющим разбирать собственные мысли, вместо того чтобы хвататься за чужие идеалы, — вот чего я хотела. Он продолжил бы совершенствоваться нравственно, чего, боюсь, нельзя было бы достичь в неразборчивом кругу юношей. Я не хотела для него военной карьеры, и, мне казалось, он сам не был к ней склонен. Он подготовился бы в университет, затем поступил на службу… хорошо, что гражданская служба, казавшаяся низменной героическому поколению наших отцов, теперь становилась все более привычной.

Сцена вышла грубая и неловкая. Несомненно, Катерина Захаровна пожаловалась Артамону. Хотя в следующем письме тот ни словом об этом не обмолвился, однако адресовал сыну пространную приписку, в которой доказывал важность учения. С очередной почтой пришло новое письмо, на сей раз целиком обращенное к Саше. Артамон умолял сына прилежно учиться, с тем чтобы впоследствии приносить пользу Отечеству. Учение Сашеньки, очевидно, сделалось для Артамона нынешней idée fixe58. Я отгоняла подозрения, не желая верить, что Артамон мог предпринять в отношении сына что-либо, не спросив наперед моего мнения. Отдача Саши в учебное заведение представлялась мне, скорее, давней блажью Катерины Захаровны, чем подлинным желанием моего мужа…