Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Попытки изменить ход событий не удались. Как сообщали Шетарди и Нолькен, в среду 15 октября Бирон использовал последнее средство — бросился в ноги к Анне; умиравшая императрица не смогла отказать единственному близкому ей человеку. Позднее герцог признавал, что был извещён врачами о неминуемой смерти своей подруги и желал любой ценой получить её санкцию на регентскую власть.[1225] В тот же день или (по имевшейся в руках следователей в 1741 г. собственноручной записке Бестужева) на следующее утро «определение» о регентстве было подписано.[1226]

Объявленный после смерти Анны документ был датирован 6 октября. Дата не соответствовала действительности и дала основание заподозрить фальсификацию, о чём сразу же заговорили иностранные дипломаты.[1227] Прямого подлога, очевидно, не было, хотя подлинного рукописного текста распоряжения о регентстве у нас нет. Но вокруг умиравшей императрицы, как и вокруг её предшественников в 1725 и 1727 гг., была сплетена столь густая сеть интриг, что даже если бы она отказалась исполнить волю фаворита или физически уже не могла подписать документ, это едва ли изменило бы ход событий.

17 октября 1740 г. Анна Иоанновна скончалась между 21 и 22 часами (согласно мемуарам Миниха-младшего и донесениям Финча и Шетарди) в полном сознании и даже успела ободрить своего избранника: «Небось!» В нужный момент выдвинулся генерал-прокурор Н. Ю. Трубецкой. Сохранился автограф его распоряжений Сенату: задержать почту, учредить заставы на выезде из столицы; гвардейские полки вызвать к восьми часам утра к «летнему дому», где скончалась императрица. Часом позже туда же надлежало явиться сенаторам, синодским членам и особам первых шести рангов. Не забыл генерал-прокурор распорядиться и о новом чине «регента» для Бирона.[1228]

Так же быстро действовал и Остерман. В «мнении» Сенату он предлагал немедленно отправить «циркулярные рескрипты» русским послам за границей и закрыть все дороги, чтобы опередить известия дипломатов из Петербурга. Самого же Бирона он просил подписать рескрипты, отправляемые в Турцию и Швецию, и направить личные письма султану и визирю, подчеркнув в них «твёрдость и непоколебимость» внешней политики империи.[1229] «Старших капитанов» гвардейских полков во дворец потребовали уже 16 октября[1230] — то ли для увеличения количества подписей под бестужевской «декларацией», то ли для большей уверенности в их поведении.