Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Три недели регентства

Передача власти произошла спокойно. Приказы по гвардейским полкам назначили сбор у дворца на утро 18 октября; очевидно, раньше присутствие солдат, помимо обычных караулов, не требовалось.[1237] В столице полицейские чины развешивали в людных местах — на рынках, у церквей, у почтового двора — свежеотпечатанные манифесты о начале нового царствования и «чрез барабан» объявляли обывателям о принесении присяги. Синод распорядился о новой форме «возношения» первых лиц государства, среди которых занял место (после «государыни цесаревны» Елизаветы) «его высочество регент Российской империи».

За три недели Бирон успел «апробовать» ровно 100 указов.[1238] Один из первых манифестов предписывал всем должностным лицам «во управлении всяких государственных дел поступать по регламентам и уставам и прочим определениям и учреждениям от благоверного и вечно достойные памяти государя императора Петра Великого… с чистой совестью, сердцем и радением» — новая власть стремилась объявить себя преемницей дел Петра и стремилась (по крайней мере, декларировала намерение) утвердить в сознании российских чиновников приоритет закона.[1239] Со ссылкой на петровский указ о роскоши 1717 г. предписывалось «отныне вновь богатых с золотом и серебром платьев… дороже 4 рублёв аршин никому себе не делать» и донашивать их до 1744 г., за исключением «императорской фамилии и его высочества герцога регента».[1240]

«Милостивые» указы сулили податным сословиям сбавку размера подушной подати на 17 копеек за текущий год, преступникам (кроме осуждённых по «первым двум пунктам») — амнистию. Заступавшим на посты часовым во всех полках было разрешено носить шубы, дезертирам предоставлена отсрочка для добровольной явки, нерусское население Поволжья (татары, чуваши и мордва) избавлялось от уплаты накопившихся недоимок.

А. П. Бестужев-Рюмин получил дом казнённого Волынского и 50 тысяч рублей,[1241] Антон-Ульрих пожалован титулом «высочество». Брауншвейгскому семейству была назначена ежегодная сумма в 200 тысяч рублей, а ничем не проявившей себя в октябрьские дни цесаревне Елизавете — 50 тысяч[1242] Регент демонстративно отказался от предложенного ему содержания в 600 тысяч рублей, что впоследствии не избавило его от обвинения в неограниченном распоряжении казной.

Другие распоряжения Бирона огласке не предавались, но шведский посол, а вслед за ним и другие дипломаты стали сообщать своим дворам о начавшихся в столице арестах. По доносам были арестованы поручики Преображенского полка Пётр Ханыков и Михаил Аргамаков и сержант Иван Алфимов, вслед за ними — другие офицеры и чиновники.

С. М. Соловьёв видел причину гвардейского недовольства в патриотическом возмущении хозяйничаньем иноземца: «Какими глазами православный русский мог теперь смотреть на торжествующего раскольника? Россия была подарена безнравственному и бездарному иноземцу как цена позорной связи! Этого переносить было нельзя».[1243] Однако допросы арестованных показывают, что национальность и нравственность Бирона мало интересовали гвардейцев. Не только офицеров, но и рядовых солдат возмущало прежде всего то, что «напрасно мимо государева отца и матери (таких же иноземцев. — И.К.) регенту государство отдали». Однако сами они ещё не решались на какие-либо действия: только «бранят нас, офицеров, также и унтер-офицеров, для чего не зачинают, что если им, солдатам, зачать нельзя…»