Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Стоило ль «терять время на какого-то Свидригайлова/» — восклицал про себя Раскольников. «А между тем, он всё- таки спешил к нему; уж, не ожидал ли он чего-нибудь от него нового, указаний, выхода? И за соломинку ведь хвата­ются? Не судьба ль, не инстинкт ли какой сводит их вместе? Может быть это была только усталость, отчаяние; может быть, надо было не Свидригайлова, а кого-то другого, а Свидригайлов только так тут подвернулся. Соня? Да и зачем бы он пошёл теперь к Соне? Опять просить у ней её слез? Да и страшна была ему Соня. Соня представляла собою неумо­лимый приговор, решение без перемены... Нет не лучше ли испытать Свидригайлова: что это такое? И он не мог не соз­наться внутри, что и действительно тот на что-то ему дав­но уже как бы нужен».

Этот антипод Порфирия Петровича, возникший перед Раскольниковым из зловещего сна о «старой ведьме», ну­жен был идейному убийце для того, чтобы в безумном дер­зании бесповоротно утвердиться во зле. Ведь посулил же ему Свидригайлов «воздуху, воздуху, воздуху». Может быть этот воздух, обретаемый человекобогом по ту сторону доб­ра и зла, окажется чище и живительнее тюремного, в виде довольно постного утешения, обещанного Порфирием? Кто знает, может быть ещё не поздно забыть о Соне и порав­няться с «Наполеоном».

Нет, совсем не так-то просто подвернулся тут Сви­дригайлов. Но идя к нему, одного не учитывал Раскольни­ков: он не подумал о том, что и для Свидригайлова ещё не остановились часы, что и для него тоже «теперь подходило время». Не удивительно, однако, что этого не учёл Расколь­ников, заботившийся как-то слабо и рассеянно даже о «своей теперешней, немедленной судьбе», потому что решалось в нём самое «важное, чрезвычайное», наступал роковой час духовного выбора с кем быть и куда идти. А если бы толь­ко действительно совершился выбор, там, глубоко под спу­дом в душевной глубине, то не всё ли равно было бы тогда сидеть ли на каторге или бежать в Америку. Духовно или злодуховно можно почувствовать себя свободным даже в цепях. Весь вопрос только в том какую выбрать свободу,— обманную и следовательно бесовскую, или искупительную, жертвенную и потому Христову.

Ещё один вопрос временами мучил Раскольникова. «А что, если теперь, узнав его тайну и таким образом получив над ним власть, он захочет употребить её как оружие против Дуни?» «При одной мысли об этом злоба и не­нависть к Свидригайлову охватывали Раскольникова. Уж не следует ли открыться во всём Разумихину? Раскольников, — замечает Достоевский, — с омерзением подумал об этом». Это замечание в высшей степени значительно. Душевная и духовная сущность Разумихина совершенно иной породы, иного измерения, чем у Раскольникова и Свидригайлова. Разумихин — сама непосредственность и цельность и оттого грехи его не что иное как «безумие забав», прощаемое Бо­гом. Разумихин, в отличие от Раскольникова, грешит без­мысленно, он далек от какой бы то ни было возможности духовного бунта, ведущего к пирам злоумышления, к соз­нательному восстанию на Творца. Недаром основная идея, проводимая Раскольниковым в его статейке о разрешении проливать кровь по совести, — страшит Разумихина, ни на минуту не желающего поверить, что можно не в шутку оправдывать подобную мерзость. «Тут ошибка... Ты увлёк­ся.... Ты не можешь так думать», — говорит он. Как же те­перь на деле показать ему, что не только думать, но и дей­ствовать так можно, и что очень часто между двух друзей пролегает невидимая пропасть. Мы все живём над ду­ховно разделяющими нас бездонными провалами и не заме­чаем этого. Мы понимаем друг друга только в наглядном, в конкретном и лишь крайне редко, да и то урывками, на мгновение постигаем ближнего по существу.