Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Ницше, или, наконец, по примеру Свидригайлова казнить себя добровольно. Казнь, совершенную над собою Свидри- гайловым, только мертвый моралист, чуждый христиан­ству, может назвать самоубийством. Нет это нечто гораздо более сложное, многопланное, таинственное. Раскольникова притягивало к Свидригайлову далеко не одно желание оп­равдать свое преступление. Как ни странным покажется моралисту или, по терминологии Достоевского, «порядочно­му человеку», но надо сказать и подчеркнуть, что, вопре­ки всем злостным теориям и темным деяниям Раскольнико­ва, натура его искала своего спасителя и чуяла такового в Свидригайлове. Раскольников, неожиданно натолкнувшись на Свидригайлова, испугался до ужаса, потому что его ду­ховному сознанию была ведома злая мистическая связь с убитой ростовщицей этого человека, предающегося уже не только простому, явному но, если допустимо так выразить­ся, метафизическому разврату. Причастность Свидригайлова к бесовским утехам, страшит идейного убийцу, но он все же ищет утвердиться через него в нераскаянности, предвидя од­новременно сердцем возможность спастись при помощи это­го злого, загадочного, несчастного, трагического существа. Какое же тут возникает неразрешимое противоречие в духг/ О таких противоречиях словами незабываемыми сказал Ро­занов: «Есть вещи в себе диалектические, высвечивающие (сами) и одним светом и другим, кажущиеся с одной сторо­ны так, с другой — иначе. Мы люди страшно несчастны в своих суждениях перед этими диалектическими вещами, ибо страшно бессильны. Бог взял концы вещей и связал в узел — неразвязываемый. Распутать невозможно, а разрубить — все умрет». Как неизменно и умирает от вторжения тупых моралистов в святая святых непостижимого. Моралистичес­ким варварам кратко и вразумительно отвечает тот же Ро­занов: «Я еще не такой подлец, чтобы думать о морали.» Достоевскому нет дела до нее. Он знает слишком хорошо, что судить о Боге, исходя из человеческой справедливости и прописной нравственности, значит отрицать всесильность, вездесущность Его, или признавать Его, немилосердно, без­мерно жестоким. Жизнь и душа человеческая — клубок про­тиворечий, распутать который можно лишь непосредствен­ным опытом, всем чувствилищем, не разрубать, а натурой внедряясь в существование. Только тогда проникает нас лю­бовь к ближнему — единственное орудие безошибочного познания истины. Вот почему, между прочим, никто из пер­сонажей «Преступления и наказания» не подошёл так близ­ко к христианству и, притом православному, как Разуми­хин, не брезгающий ни порочными людьми, ни безотрадны­ми явлениями жизни.