Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Когда я к другому в упор подхожу, Я знаю, нам общее нечто дано, И я напряженно и зорко гляжу Туда, на глубокое дно.

И вижу я много задавленных слов, Убийств совершенных в зловещей тиши, Обрывов, провалов, огня, облаков, Безумства несытой души.

Проникая в духовную сущность человека, с которым свела меня как моя так и его внутренняя воля, я запечатлеваю свой собственный образ и тем самым приобретаю силу ве­дущую к самопознанию. Чтобы постичь чужую душу, надо к ней любовно прильнуть и увидеть то, что дано нам с ней общего. Порфирий Петрович, в отличие от своих собратьев по ремеслу, хоть и не гнушается коварно расставленными западнями и ловушками, ищет прежде всего установить ду­ховную связь между собою и преступником. Он наделён да­ром любви к тому, кого так беспощадно ловит и допраши­вает. Сам по себе он не жесток, но жизнь неукоснительно и сурово требует права и правды.

«По уходе Порфирия, Раскольников подошел к окну и с раздражительным нетерпением выжидал время, когда по расчету, тот выйдет на улицу и отойдет подальше. Затем по­спешно вышел сам из комнаты. Он спешил к Свидригайлову. Чего он надеялся от этого человека — он и сам не знал. Но в этом человеке таилась какая-то власть над ним. Сознав это раз, он уже не мог успокоиться, а теперь к тому же и при­шло время» (Курсив мой. — Г. М.).

Основную суть своих творений Достоевский глубоко за­брасывает в складки повествования. Делает он это как бы на бегу, ни на минуту не задерживая стремительности раз­вивающегося действия. Необходимо пристально с неослаб­ным вниманием следить за беглыми замечаниями, недогово­ренными намёками, будто бы случайно оброненными До­стоевским словами. В них то как раз и скрывается глубо­чайшее значение того, что он хочет сказать. Ничего нет не­лепее попыток отрывать в произведениях Достоевского ди­алог от того на чём он держится и чем живёт. А держится он на авторских молниеносных замечаниях, ничего общего не имеющих с ремарками в любой театральной пьесе, все­гда внешними, реалистически деловыми. Простодушных, но чаще недобросовестных сценических деятелей соблазняют в романах Достоевского фрагменты как будто бы взятые из классической трагедии. На самом же деле, диалог у Досто­евского органически срощён авторскими замечаниями и до­полнениями с лихорадочными забеганиями вперёд и торо­пливыми поворотами назад. Театральным постановщикам, режиссерам и беззастенчивым писателям, коверкающим до полной неузнаваемости творения великих писателей, следо­вало бы помнить непреложный закон: в искусстве форма и содержание друг от друга неотделимы. Изменить форму, из­менится и содержание. Ни одного слова в художественном произведении безнаказанно переставить нельзя. Но приспо­соблять романы Достоевского к театральным подмосткам есть особое, ни с чем не сравнимое, варварство. Хорошо ска­зано у Ремизова: «Действующие мысли, не лица — так толь­ко и можно говорить о героях Достоевского, это не «Анна Каренина». Но и реалистические романы Толстого искажать не подобает. Когда «Анну Каренину», ещё при жизни Тол­стого, впервые перекроили для французской сцены в Па­риже, Толстой, пожав плечами, вполне резонно заметил: «Ежели бы я захотел написать театральную пьесу, я это бы сделал, но я написал роман, для чего же его коверкать». Од­нако с бессовестными зашибателями монеты ничего не по­делаешь. Государственные законы любой страны охраняют культурные ценности от явных погромов, учиняемых хули­ганами, но от могильных червей защиты нет нигде.