Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Порфирий Петрович пришел к Раскольникову, чтобы прямо и просто, откинув никчёмную психологию, сказать, что знает кто убил ростовщицу. Преступник на свободе за­дыхается и обретает воздух только в тюрьме и на каторге. Профирию это ведомо, и на вопрос Раскольникова, «если вы меня виновным считаете, зачем не берете меня в острог?» — отвечает: «Да и что я вас на покой-то туда посажу? Сами знаете, коли сами проситесь.»

Сажать Раскольникова в острог Профирию Петровичу не выгодно, в чем он сам откровенно признается. Преступ­ник, заключенный в тюрьму, не может не чувствовать, что отбывает заслуженную кару и тем платит за содеянное зло, но поскольку он это чувствует, постольку затихают в нем угрызения совести. Профирий Петрович добивается от Рас­кольникова чистосердечного признания не только потому, что сам не имеет никаких вещественных улик, могущих до­казать виновность преступника, но и потому, главным обра­зом, что успел познать и полюбить его. Порфирий Петрович постиг, что грех Раскольникова есть грех России, что это она, взятая в целом как начало духовное, как нация, отвеча­ет за своих идейных сынов. Живи Порфирий в наши дни, он, вне всякого сомнения, повторил бы, обращаясь к России, сло­ва сказанные им Раскольникову: «Ищите и обрящете, вас может Бог на этом и ждал». Какую же иную страну, если не Россию, несущую в себе всю полноту религиозной истины, было бы Богу испытывать, проводя через страшные искуше­ния. Настанет день, как настал он для Раскольникова на ка­торге, когда дрогнет очистившееся сердце России и повто­рит она вслед за своим блудным, преступным сыном, покаян­ный псалом царственного грешника: «Совершенно омой меня от беззакония моего и от греха моего отчисти меня! потому что преступления мои я знаю и грех мой непрестанно предо мною.» Однако, всё это еще впереди в отдаленном и туман­ном будущем, а пока что Раскольников не знает поступить ли по совету Порфирия Петровича, снискать воздух в тюрьме и на каторге, или лучше пойти к Свидригайлову и обрести желанный воздух в бегах где-нибудь на свободе в Америке. Но Порфирий Петрович духовно, по существу познал Рас­кольникова и на вопрос идейного убийцы: — А ну, как я убегу? — отвечает: — Нет, не убежите. Мужик убежит, мод­ный сектант убежит, — лакей чужой мысли, потому, ему только кончик пальца показать, как мичману Дырке, так он на всю жизнь во что хотите поверит. А вы ведь вашей теории уж больше не верите, с чем же вы убежите? Да и чего Вам в бегах? В бегах, гадко и трудно, а вам прежде всего надо жизни и положения определенного, воздуху соответственно­го, ну, а ваш ли там воздух? Убежите, и сами воротитесь. Без нас вам нельзя обойтись (Курсив Достоевского. — Г. М.). Я даже вот уверен, что вы «страдание надумаетесь принять», мне-то на слово теперь не верите, а сами на том останови­тесь. Потому страданье, Родион Романович, великая вещь; вы не глядите на то, что я отолстел, нужды нет, зато знаю; не смейтесь над этим, в страдании есть идея. Миколка то прав. Нет, не убежите, Родион Романович.»