Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Но вернемся к Раскольникову, спешившему к Свидригай­лову.

«Он остановился посредине улицы и стал осматривать­ся: по какой дороге он идет и куда он зашел? Он находил­ся на — ском проспекте шагах в тридцати или сорока от Сенной, которую прошел. Весь второй этаж дома налево был занят трактиром. Все окна были отворены настеж; трактир, судя по двигавшимся фигурам в окнах, был набит битком. В зале разливались песенники, звенели кларнет, скрипка и гремел турецкий барабан. Слышны были женские взвизги. Он было хотел пойти назад, недоумевая, зачем он повернул на — ский проспект, как вдруг, в одном из крайних отворен­ных окон трактира, увидел сидевшего у самого окна за чай­ным столом, с трубкой в зубах, Свидригайлова. Это страшно, до ужаса поразило его. Свидригалйлов наблюдал и рассмат­ривал его молча, и, что тоже тот час же поразило Расколь­никова, кажется хотел было вставать, чтобы потихоньку успеть уйти, пока его не заметили .Раскольников тотчас сде­лал вид, что как будто и сам не заметил его и смотрит, за­думавшись, в сторону, а сам продолжал его наблюдать краем глаза. Сердце его тревожно билось. Так и есть; Свидригай­лов, очевидно, не хотел, чтобы его видели. Он отвёл от губ трубку и уже хотел спрятаться; но поднявшись и отодвинув стул, вероятно, вдруг заметил, что Раскольников его видит и наблюдает. Между ними произошло нечто похожее на сцену их первого свидания у Раскольникова, во время сна. Плу­товская улыбка показалась на лице Свидригайлова и все бо­лее расширялась. И тот, и другой знали, что оба видят и на­блюдают друг друга. Наконец Свидригайлов громко расхо­хотался.

— Ну, ну! Входите уж, коли хотите; я здесь! — крикнул он из окна.

Раскольников поднялся в трактир» (Курсив везде мой. - Г. М.).

Раскольников сам не понимал зачем повернул на — ский проспект. Он направлялся, как ему казалось, к улице и дому, где проживала Соня и где в квартире госпожи Реслих оста­новился Свидригайлов. Но вот, что-то неведомое привело его, помимо рассудка, на —ский проспект, к трактиру, в ко­тором он внезапно увидел сидевшего у самого окна Сви­дригайлова. Почему же «это страшно до ужаса», иными сло­вами, до мистического потрясения поразило его? Ведь мог же Свидригайлов вполне естественно очутиться в трактире, на­ходившемся совсем недалеко от квартиры госпожи Реслих, и мог же Раскольников по рассеянности попасть на — ский проспект. Откуда же такой испуг, откуда такое потрясение? Тут Достоевский, как истинный художник, избегая корот­кого замыкания, бросает психологам и психиатрам ими же самими уж и в те времена в достаточной мере обглоданную кость. Но прежде всего необходимо вспомнить, что точно такое же изумление, такой же ужас, как и теперь при виде Свидригайлова, охватили Раскольникова, когда, замыслив убить ростовщицу, встретил он, проходя по Сенной площа­ди, Лизавету, разговаривавшую с мещанином и бабой — тор­говцами мелким товаром. Раскольников был потрясён, «хо­тя, — замечает Достоевский, — во встрече этой не было ни­чего изумительного». Однако недаром Раскольников «во всем этом деле всегда потом наклонен был видеть некото­рую как бы странность, таинственность, как будто присут­ствие каких-то особых влияний и совпадений». Возвращаясь тогда к себе домой, он свернул с прямой дороги на Сенную площадь совершенно бессознательно, но совсем не случайно, как можно было бы предположить, простодушно доверясь хитрой оговорке Достоевского, сделанной с расчётом нес­колько смягчить чрезмерность ужаса перед надвигающимся роком. Нет, во встрече Раскольникова на Сенной с Лизаве­той было нечто изумительное, вопреки автору.