Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Статейка Раскольникова явилась той самой «махонькой черточкой», которую, по словам Порфирия «уж этак руками можно взять было, чтоб уж вещь была, а не то что одну эту психологию». «Статейку вашу, — говорит Порфирий Петро­вич Раскольникову, — я прочёл как знакомую. В бессонные ночи и в исступлении она замышлялась, с подыманием и стуканьем сердца, с энтузиазмом подавленным. А опасен этот подавленный, гордый энтузиазм в молодежи! Я тогда поглумился, а теперь вам скажу, что ужасно люблю вообще, то есть, как любитель, эту первую, юную, горячую пробу пе­ра. Дым, туман, струна звенит в тумане. Статья Ваша нелепа и фантастична, но в ней мелькает такая искренность, в ней гордость юная и неподкупная, в ней смелость отчаяния, она мрачная статья-с, да это хорошо-с. Статейку вашу я тогда прочел, да и отложил и... как отложил её тогда, да и поду­мал: «Ну, с этим человеком так не пройдет!». Ну, так как же, скажите теперь, после такого предыдущего не увлечься по­следующим». (Курсив мой. — Г. М.).

В статейке Раскольникова запечатлелись не только его собственные, подпольные мечты: будь Герман из «Пиковой дамы» Пушкина немного поумней, чем оказался на самом деле, и он, пожалуй, был бы способен тогда накропать, такое же точно сочинение, или, по крайней мере, подписаться под ним обеими руками. Да и он ли один. А лермонтовский по­ручик Вулич из «Фаталиста»! Этих двух героев недаром обт любовал Достоевский, ведь они то и были тем глубоко рус­ским предыдущим, из которого вылупилось, в лице Расколь­­никова и в лице Кириллова из «Бесов», ни чуть не менее рус­ское, последующее. При этом Достоевский с совершенством показал в «Преступлении и наказании» и в особенности в «Бесах», что русское ницшеанство до Ницше, да и после не­го, всегда развивалось параллельно с идейками и кровавыми злодеяниями всего нашего революционного подполья. И в высшей степени знаменательно, что представитель русского ницшеанства Кириллов, получает деньги на свое возвраще­ние в Россию от сбежавших за границу русских революцион­ный убийц. Достоевский, а вслед за ним, и Порфирий Петро­вич знали, что не только с Раскольниковым, но и с русским народом «так не пройдёт». Знали они так же несомненно, что дорогу, избранную нашими ницшеанцами, русский народ, в конце концов, отвергнет, но этим не спасётся и рухнет в бездонную пропасть, уготованную ему наследниками Неча­ева и всеми вместе взятыми псевдолибералами и подполь- никами. А ницшеанству, вы-ведеиному на улицу и до крайно­сти вульгаризированному (отчего своей сущности оно все же не утратило) суждено было расцвести в Германии, где Ницше систематизировал и превратил в учение этот очень древний соблазн, сразивший некогда Навуходоносора и обра­тивший его в скота.