Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Такие черты шаровской поэтики побуждают Н. Лейдермана и М. Липовецкого сделать на материале романа «До и во время» вывод о том, что повествователь в нем передает рассказы других героев «без дистанции». Это, по мнению соавторов, «порождает псевдодокументальный эффект: фантастическое не удивляет, условность никак не маркирована, ее, кажется, и нет совсем»384. Соглашаясь с этим тезисом, уточним, что Шаров систематически разрушает дистанцию между рассказчиком и теми, чьи истории он передает, не только в идеологическом, но и в стилистическом плане.

Важно, однако, что Шаров реализует установку на «разрушение дистанции» и слияние повествующих голосов не до конца, безусловно, не ставя перед собой задачи полностью размыть границы высказываний.

Колебания Шарова в этом отношении (по-видимому, осознанные), создающие разную степень плотности и проницаемости слоев повествовательного палимпсеста, рельефнее всего проявляются в романе «Царство Агамемнона». Его героиня Галина Николаевна / Электра, день за днем с подчеркнутой и не всегда свойственной шаровским персонажам точностью385 рассказывающая Глебу историю своей семьи, встревожена опасностью потерять смысл при бесконечных пересказах. По словам Глеба, «она решила, что, раз многое она сама получила из вторых-третьих рук – кто-то, кого она, может, никогда в жизни не видела, это помнил, об этом думал, потом однажды, через несколько десятков лет рассказал другому, тот другой – ей, она в свою очередь мне, я расскажу еще кому-то, – в этих нескончаемых пересадках и перевалках неизбежно поменяется оптика, картинка утеряет резкость»386.

Кроме того, Шаров ослабляет степень текстовой интерференции, периодически напоминая читателю, кто является рассказчиком текущего фрагмента книги. В самом простом случае (как в романе «До и во время», но не только в нем) первичный нарратор предлагает объемный пересказ слышанной от другого персонажа истории, периодически сигнализируя о первоначальном ее авторстве с помощью конструкций типа «продолжал Ифраимов», «объяснял Ифраимов», «рассказывал Ифраимов»387.

С более сложной конфигурацией мы имеем дело в последнем романе Шарова «Царство Агамемнона», где концентрация, «плотность» пересказа достигла своего максимума388. В нем центральная часть повествования первичного нарратора Глеба представляет собой переложение истории, поведанной ему Электрой, которая, в свою очередь, пересказывает слышанное ею от отца, Жестовского/Агамемнона (соединяя отцовские воспоминания и собственные устные мемуары). Глеб же дифференцирует голоса Электры (персонажа своего рассказа) и Жестовского (персонажа одновременно двух рассказов – Электры и своего), используя конструкции двух типов: 1) «говорила Электра», «продолжала Галина Николаевна», «рассказывал Жестовский»; 2) «рассказывал отец», «говорил отец».