Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Оптика Шарова была настроена на фиксацию в историческом процессе совпадений и «рифм», в силу чего он оказался склонен не к дистинкциям, а к акцентированию схожести различных эпох (например, церковного раскола XVII столетия и Октябрьской революции344) и фигур. На таком подходе основаны все его программные эссе, такие как «Верховые революции», «Конфликт цивилизаций: подводная часть», «Октябрь семнадцатого года и конец истории». А корпус романов Шарова, над которым он работал на протяжении четырех десятилетий, целиком посвящен устойчивым механизмам и закономерностям отечественной истории, осмысляемой в двойственной перспективе: с одной стороны, в качестве суммы взаимосвязанных комментариев к универсальной Священной истории, с другой же – неизменно неудачных попыток ее воспроизведения345.

Будучи принципиально «открытыми произведениями» (в терминологии У. Эко), шаровские романы неизменно порождают череду трудноразрешимых вопросов, ответить на которые едва ли возможно без анализа их нарративной организации. По словам В. Тюпы, «[п]риблизиться к концептуальной позиции автора означает углубиться в смысл сказанного-услышанного, таящийся в нарративной структуре текста»346. Применительно к романам Шарова этот тезис обретает особую актуальность.

Предваряя эссе «Как я писал роман „Репетиции“», Шаров подчеркивал: опубликованные друг за другом в начале 1990‐х романы «След в след» и «Репетиции», «как и работа над романом „До и во время“, сами собой так переплелись, что мне и сейчас трудно их разделить»347. А в беседе с М. Липовецким прозаик, варьируя тезис о плотности взаимосвязи своих текстов, заявил: «…я, конечно, пишу не одну книгу, но надеюсь, что каждый мой новый роман дополняет предыдущие»348.