Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Совершенно другие я понятия имею о действительности и реализме, чем наши реалисты и критики. Мой идеализм – реальнее ихнего. Господи! Порассказать толково то, что мы все, русские, пережили в последние 10 лет в нашем духовном развитии, – да разве не закричат реалисты, что это фантазия! А между тем это исконный, настоящий реализм! … Ихним реализмом – сотой доли реальных, действительно случившихся фактов не объяснишь. А мы нашим идеализмом пророчили даже факты. Случалось…

Для меня, напротив: что может быть фантастичнее и неожиданнее действительности? Что может быть даже невероятнее иногда действительности? Никогда романисту не представить таких невозможностей, как те, которые действительность представляет нам каждый день тысячами, в виде самых обыкновенных вещей. Иного даже вовсе и не выдумать никакой фантазии411.

То же убеждение (противостоящее гегелевской идее истории, в которой реальное совпадает с рациональным412) – в исключительном, абсурдно-фантастическом характере описываемой им действительности413; то же стремление прорваться a realibus ad realiōra, вывернуть реальность наизнанку, дабы обнажить ее глубинные онтологические структуры, понять «то, что не на поверхности, подосновы взаимоотношений»414, питает и эпистемологию Владимира Шарова: «Я пишу совершенно реальную историю помыслов, намерений, вер… Это та страна, которая была…»415. Так же и провозглашаемая Шаровым ориентация на реализм является не чем иным, как установкой на идеалистический мимесис, когда «мимесис» трактуется не в платоновском смысле имитации и подражания, но в аристотелевской парадигме «делания», конструирования действительности как некой возможной мыслительной модели, а «идеалистический» отсылает к природе тех элементов, которые закладываются в качестве фундамента художественной конструкции.