Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Так, в романе «След в след» Колоухов, рассказывая о жизни прадеда своего приемного отца Петре Шейкемане, то проявляет ограниченность своих знаний («Что было дальше, мне не очень понятно, но по некоторым намекам могу предположить…»390), то демонстрирует осведомленность о внутреннем мире персонажей своего рассказа: «И отец, и он знали, что он должен идти, знали, что деньги должны быть возвращены, знали, что он пойдет, и оба понимали, что он платит чужие долги…»; «На Шипке… турки, когда пришли, думали, что он мертвый, и он сам так думал»391 (курсивы наши. – А. Г.).

В «Возвращении в Египет» автор открывающего роман письма Беата, рассказывая о том, как Соня хоронила своего мужа Колю, описывает не только внешнюю сторону дела. Она также сообщает о том, что именно чувствовала Соня во время тяжелой подготовки к погребению супруга, и о том, какими обстоятельствами эти переживания были обусловлены: «Колю ей тоже было жалко, но меньше, чем себя: еще маленькой она знала, что мир устроен так, что здесь, в этой жизни, ты часто остаешься один, а там, куда мы уходим, – даже за вычетом Бога – много людей, которые тебя любили и теперь будут рады, что ты вернулся»392. Можно предположить, что о переживаниях Сони и ее взглядах Беате известно из рассказа самой вдовы, однако ни одно из писем не содержит такого рассказа. Впрочем, «Возвращению в Египет» присущи высокая степень селективности нарративного материала, а следовательно, и фрагментарность сообщаемого в составляющих роман письмах. Это свойство повествуемых историй мотивируется в предисловии фиктивным публикатором, подписывающимся почти «по-пушкински» «В. Ш.» (ср. подпись «А. П.» в открывающей «Повести Белкина» главке «От издателя»)393: «Сразу должен сказать: нынешняя публикация состоит не из самих писем, а из цитат, в сущности, просто выписок, которые я делал по ходу чтения… Больше того, в своей массе выдержки… кратки, посему редкий фрагмент что-то скажет о письме в целом»394. Поэтому затруднительно ответить на вопрос, действительно ли Беата обретает качества всеведущего рассказчика, или это лишь иллюзия, возникшая вследствие осознанно выпущенных «публикатором» элементов (что предполагает читательскую реконструкцию и в то же время диссонирует с общей «многословностью» корреспондентов).

Но даже в том случае, когда нарратор обретает способность совершать интроспекции в сознание героев, эти интроспекции сведены к минимуму. Например, первичный нарратор «Репетиций», знакомясь с переводом дневника Сертана, по поручению патриарха Никона руководившего репетициями мистерии в Ново-Иерусалимском монастыре, пишет об испытываемых последним переживаниях: «Ненавидя Сертана, он сразу же поверил, что Рувим был Христом, и обрадовался, что Спаситель – не католик»395. Однако рассказ о переживаниях Никона не становится развернутым – уже несколькими страницами ниже нарратор, теряя недавно продемонстрированную способность к проникновению в душу персонажа чужого дневника, ограничивается осторожным предположением: «Как кажется, в ту ночь Никон так и не ложился»396.