Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Менялся интеллектуальный уровень дискуссий. Просвещённые собеседники Волынского сенатор В. Я. Новосильцев и генерал-прокурор Н. Ю. Трубецкой дружно свидетельствовали, что политические разговоры с хозяином вращались вокруг нескольких тем: «х кому отмена и кто в милости», о ссорах Волынского с другими сановниками, о назначениях. Трубецкой с негодованием отверг саму возможность чтения им каких-либо книг; вот в молодости, при Петре, он «видал много и читывал, токмо о каковых материях, сказать того ныне за многопрошедшим времянем возможности нет». Новосильцев же покаянно рассказал о своих политических преступлениях: «Будучи-де при делах в Сенате и в других местах, взятки он, Новосильцев, брал сахор, кофе, рыбу, виноградное вино, а на сколько всего по цене им прибрано было, того ныне сметить ему не можно. А деньгами-де и вещьми ни за что во взяток и в подарок он, Новосильцев, ни с кого не бирывал», — и далее перечислил «анкерок» вина, двух лошадей, «зелёного сукна 4 аршина», серебряные позументы,[1191] которые, с его точки зрения, «взятком» не считались. В результате Анна поверила в политическую невинность обоих. Новосильцеву объявили выговор — но не за взятки, а как раз за чтение: с проектом Волынского знакомился, но вовремя не донёс; а Трубецкого сделали судьёй по делу своего недавнего собеседника.

В такой атмосфере легче было сделать карьеру людям послушным, хорошо знавшим своё место и умевшим искать покровительства влиятельного «патрона». На первый план выходил не способ осуществления тех или иных преобразований, а то, чья «партия» будет в милости. Перестановки же могли осуществиться либо путём интриг и организации соответствующего решения монарха, либо с помощью дворцового переворота.

Планы Волынского так и были истолкованы следователями: «дружба фамилиарная» и интеллектуальное общение единомышленников, сочинявших проект реформ, выглядели в тогдашней придворной среде необычно и казались Анне Иоанновне и её окружению заговором. Императрица повелела Артемия Волынского «со двора ево взять в адмиралтейскую крепость», а затем в казармы Петропавловской крепости. Он по-прежнему отрицал какие-либо преступные «замыслы», однако его «конфиденты» Ф. И. Соймонов, П. М. Еропкин и А. Ф. Хрущов сделали страшные признания, что глава их кружка «может чрез возмущение владетелем себя сделать». Помогло следствию и откровение самого Волынского, что при составлении «картины» (родословного древа. — И.К.) «причитался свойством к высочайшей фамилии», а его дети или их потомки могут когда-нибудь быть «российского престола преемниками». Обвинил опального министра и его дворецкий Василий Кубанец: его господин якобы желал «погубить» Остермана, «гвардию весьма к себе ласкал» и себя «причитал к царской фамилии»; желал «себя в силу и власть привесть» и даже «тщился сам государем быть». Наконец, дворецкий заявил, что Волынский одобрял польские порядки и «хотел в государстве вашего величества республику зделать».[1192]