Князь Меттерних. Человек и политик

Право корсиканца на ключевую роль в европейском эквилибре было обосновано в глазах Клеменса мощью его империи. Огромной исторической заслугой «нелегитимного» императора он считал удушение революции. Правда, император-парвеню был для князя не только душителем, но и в какой-то мере душеприказчиком революции. Решающим аргументом в его пользу являлась сила: победоносная армия, грандиозные завоевания, людские и материальные ресурсы, т. е. все то, что можно было бросить на весы европейской политики. Он мог сокрушать одну коалицию за другой; а дипломатическое искусство служило хорошим подспорьем его полководческому гению.

Будь трон Луи-Филиппа прочнее, а Июльская монархия могущественнее, Меттерних скорее всего воспринимал бы Францию иначе. Сравнение с режимами, существовавшими во Франции ранее, явно не в пользу монархии Луи-Филиппа: «У трона 9 августа, в отличие от правительств между 1792 и 1802 г., не хватало веса народного одобрения, в отличие от трона эпохи реставрации — мощной опоры в виде исторического права, в отличие от республики — силы народа, от империи — военной славы, гения и армии Наполеона, от Бурбонов — силы принципа»[883].

В общем Франция Луи-Филиппа — это не Франция Шуазеля и тем более Наполеона. Порой создается впечатление, что недовольство Клеменса Июльской монархией вызвано в большей мере ее слабостью, чем ее революционным происхождением. В первой половине 1830-х гг. французская политика Меттерниха ближе всего к формуле: «Шаг вперед, два шага назад».

Если князь умел скрывать эмоции, то Мелани, несмотря на интенсивное приобщение к политике, по-прежнему была невоздержанна на язык, позволяла себе экстравагантные высказывания и поступки. Ее ненависть к Луи-Филиппу не знала предела. Так, например, в ее дневнике за 6 января 1833 г. содержится запись, исполненная злорадства по поводу покушения на французского короля[884].

Но страницы дневника не могли стать отдушиной для темпераментной княгини. Публичный выход свои чувствам она дала в новогодние дни 1834 г. На праздничном обеде у Меттернихов 1 января французский посол граф де Сент-Олэр, сидевший рядом с хозяйкой, похвалил ее бриллиантовую диадему. «На вас, княгиня, она выглядит как корона», — сделал комплимент ей и ее украшению французский дипломат. «Возможно, — надменно ответила Мелани своему соседу, — но она принадлежит мне и я, по крайней мере, ее не крала». Поскольку граф оказался недостаточно догадлив и не уловил подтекст ответа (а может быть, дипломатично прикинулся непонятливым), то Мелани недвусмысленно пояснила ему, что она имела в виду суверена, которого представлял посол.

Скорее всего высказывание княгини не получило бы огласки. Сент-Олэр был в дружеских отношениях с князем и совсем не жаждал скандала. Но Мелани не унималась. Через неделю (8 января) на балу, устроенном графом, она не смогла сдержать плохого настроения и неприязни к нелегитимному монарху. Она постаралась довести до многих гостей посла свой убийственный ответ на его комплимент. Об этом узнала почти вся Вена. Было очевидно, что совсем скоро эта история дойдет до Парижа.