Божественный лик Византии

Для Феофана Прокоповича, выполнявшего столь ответственное поручение царя, главным было не подтверждение веры разумом (философия его совершенно не интересовала), а обоснование верховенства Русского самодержца, его независимости от какоголибо иного органа или лица. И, конечно же, решение некоторых иных задач, которых сейчас коснемся. Убежденный в сакральности природы власти царя, он, тем менее, отказался полагать в ее основу только Божественную волю Творца, поскольку отсюда был всего один шаг до старых папистских утверждений о преимуществе священнической власти над монаршей. Поэтому помимо Божественной воли, как первоначального источника власти в государстве, он призвал «народный суверенитет» как ту субстанцию, через которую Божественная воля выражается и проявляется. По его мнению, они одновременно и создают всевластие самодержавного царя.

Безусловно, ссылка на народный суверенитет не должна нас настораживать – Прокопович был далек от идей ЖанЖака Руссо (1712—1778) и позднейших «просветителей». Народная воля, утверждал он, реализуется лишь единожды, когда народ определяет форму своего правления (демократия, ограниченная монархия и монархия неограниченная). В дальнейшем, если монарх обеспечивает «общее благо» подданных (а это считалось вполне предопределенным), то, полагал он, политическая гармония сохраняется[796].

Соединение Феофаном в «Правде Воли Монаршей» народного суверенитета и Божественного установления преследовало еще несколько целей. В частности, показать Западу, где в это время происходило повальное увлечение новыми политическими учениями, что и Российский император не чужд образованию и прекрасно понимает, где находится источник его власти. Помимо этого, указание на «народный суверенитет» как основание царской власти, без упоминания Церкви, открывало возможность для мирного политического сотрудничества с раскольниками – чрезвычайно актуальная тема. А также с другими иноверцами и вообще иноземцами, подданными Русского царя, чья добрая воля, так же как и православных христиан, по мысли Прокоповича, являлась необходимым условием доброго царствования, «общественного согласия».

Исключение ссылок на патриарха и официальную Церковь также легко объяснимо. В данном случае умолчание, никак не формализующее истинного положения дел, но и не опровергающее его, являлось спасительным. Перед нами прекрасный пример икономии, «домостроительства», но уже не церковного, а политического, который продемонстрировал Петр Великий со своими помощниками. Но как только ситуация чуть изменилась, так уже в тестаменте (духовном завещании) Екатерины I было прямо заявлено, что «никогда Российским престолом владеть не может, который не греческого закона». То же повторилось при Анне Иоанновне[797].