Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Потом ему сделалось интересно, как это — жить с горбом на спине, и целый час он ходил, прижимая подбородок к груди и стараясь не попадаться на глаза m-lle Софи, которая непременно велела бы ему не сутулиться. Саше стало жалко горбатую даму, как и слабого Левушку. И почему Бог сделал так, чтобы ей было неловко и трудно жить? Но все-таки Саша побаивался ее и всякий раз, когда слышал голос гостьи, невольно думал: «Вот она… за Никошей пришла».

Вскоре Никоше опять стало хуже. Он перестал вставать, и по комнатам его носили на руках, как маленького, а потом он и вовсе только лежал. Даже сидеть, опираясь на подушки, ему было трудно. Никоша жаловался, что у него голова кружится и ноги совсем не слушаются. Не слушались его и руки — Саша видел, как Никошу кормили с ложечки. Ему стало страшно: как же так? Ведь чудо почти произошло, Никоша должен был поправиться! Все об этом говорили, и два доктора, один с седыми усами, другой с черными, и маменька, и tante, и m-lle Софи… Теперь говорили, что Никоша уже никого не узнает и надежды нет. И это тоже было непонятно и жутко: как можно никого не узнавать, даже маменьку.

Однажды m-lle Софи, вся в слезах, пришла в детскую и сказала Сашеньке:

— Попрощаться нужно…

И Сашенька вдруг сразу понял всё, и его точно обдало холодом.

— Маменька! — крикнул он в ужасе.

Маменька не ответила. Сашенька увидел ее в спальне: она сидела над Никошиной постелькой, которую нарочно туда перенесли. Лицо у нее было спокойное и как будто даже торжественное, а крючки домашнего платья застегнуты криво, как будто она делала это сама и наспех, непослушными руками. M-lle Софи рыдала и крестилась, глядя на заострившееся, желтое личико Никоши, но маменька, у которой обычно от шума разбаливалась голова, как будто ничего не слышала.

Не сводя глаз с постельки, она погладила Сашеньку по голове, дала ему прикоснуться к еще теплой, но странно мягкой, как вата, ручке Никоши, сказала на ухо: «Помолись за братца» — и тут же, отстранившись, жестом о чем-то попросила m-lle Софи. Сашенька, снова ощутив прилив холодного ужаса, попытался уцепиться за мать и постель — хотя на постели лежал страшный, мертвый Никоша, — но маменька, опять на ухо, сказала ему: «Потом, потом». И он почему-то успокоился и позволил себя увести.

Сашеньку одели, как маленького — хотя он превосходно умел одеваться сам, — и отвезли к тетке. Та, как обычно, расцеловала его, заахала, заохала, заплакала, потом сама за руку — как будто он никогда прежде не бывал у ней — отвела Сашеньку в детскую и велела прочим быть с ним поласковей, потому что у него большое горе. Тезка, Александр Канкрин, годом младше, и семилетний Виктор смотрели на Сашеньку с любопытством — и, казалось ему, с чувством превосходства: теперь-то он остался один, некому было за него вступиться! Слава богу, главный его противник, Валеринька Канкрин, уже уехал в корпус. Сашенькины ровесницы, близнецы Лизанька и Зизи, откровенно презирали мальчишек с их бедами, и до печалей гостя им не было никакого дела, а самому младшему из детей Канкриных, Оскару, едва исполнился год… В этом многолюдье Сашенька, и в лучшие-то времена державшийся настороже, чувствовал себя страшно одиноким, до слез. Но именно плакать-то здесь, в доме Катерины Захаровны, было нельзя.