Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

«Артамон жаловался, что дурно учился», — вспомнилось вдруг мне. Я задумалась: неужели даже Левушке, маленькому Левушке там будут выставлять отметки? Мне даже в детстве не нравилось, когда приглашенные учителя выводили нам с сестрами баллы в тетрадках; казалось, что без этих глупых баллов учиться было бы гораздо увлекательней. Сравнение, которое привел священник, несомненно добрый и неглупый человек, и понравилось мне, и не понравилось, смутило…

Я поставила свечку и хотела уже идти к дверям, когда рядом зашумело платье. Незнакомая пожилая дама, чей пристальный взгляд я заметила раньше, подошла ко мне, шагая уверенно и с необычным для своего возраста проворством. Она была горбата, и лицо у нее, как это часто случается у горбунов, было треугольное и некрасивое, но глаза ясные, без старушечьей слезы.

— Извините, что позволила себе побеспокоить вас, — произнесла дама. — Вы Вера Алексеевна Муравьева?

— Мы, кажется, незнакомы… — неуверенно начала я.

— Я Кологривова, — запросто сказала та.

Я присела перед сестрой бывшего обер-прокурора Синода, князя Голицына. Действительно, не лично, так хоть понаслышке, все знали эту вострую горбунью, калеку с детства и старую деву, которая то жила с братом, ухаживая за ним, как экономка, то разъезжала по святым местам. Особенно она любила Киев, где проводила порой по несколько месяцев.

В петербургских и московских гостиных Кологривову дразнили богомолкой и не особенно любили, считали назойливой и благочестивой до безвкусия, однако никто, по крайней мере, не отрицал в Елизавете Михайловне ума. Кологривова много читала, вела, по слухам, оживленнейшую переписку с несколькими священниками, то ли советуясь, то ли споря, а несколько лет назад даже ездила по знакомым домам как-то по-особому, на свой лад, толковать Евангелие. Вероятно, у старушки пропала надобность разъезжать, поскольку все, кому был в этом интерес, могли свободно собираться у Голицына, у князя Енгалычева или у Екатерины Татариновой. Поговаривали, впрочем, не без яда, что Голицын сам запретил сестре ездить с проповедями — уж больно острый у нее был язык. Как иные старухи, ровесницы Кологривовой, бранили молодежь за чересчур вольные нравы, так сама Елизавета Михайловна порой, дав себе волю, пускалась отчитывать сверстников (а особенно сверстниц) за неверие. «На суд скоро пойдете, ma chère», — посверкивая глазами, спокойно говорила она. В обществе шутили, что для Кологривовой не прошло даром общение с хлыстовкой Татариновой.