Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

«Самое трудное…» Я остановилась. Фраза, казалось, дрожала на кончике пера. «Самое трудное — не надеяться, что смерть младшего сына была жертвой за старшего и что Никоша теперь поправится». Вот зачем я села писать письмо — и не могла доверить своих мыслей бумаге. Будь Артамон рядом, я смогла бы сказать это ему… Сейчас — некому. Софьюшка всплеснет руками, мать и сестры не поймут, Катерина Захаровна… лучше даже не думать.

Я закруглила фразу: «Самое трудное — сказать себе, что его нет более на свете».

Кажется, совсем недавно было лето, и Никоша гулял по саду, а Левушка был не слабее, чем обычно…

В ночь после смерти Левушки у Никоши вновь начались жар и лихорадка, и на вынос маленького гробика он смотрел из окна. С тех пор он снова перестал вставать. Сашенька, всегда такой резвый, теперь почти не отходил от брата — о чем-то они все время шептались.

Я запечатала письмо и позвонила — пора было ехать к вечерне. Хотя бы в этом Софьюшка меня понимала вполне: «Ах, Вера Алексеевна, молиться-то вам надо сейчас! Богородица вас утешит». Родные, я не сомневалась, втихомолку меня осуждали — куда это годится, каждый день в церковь. Я не могла объяснить им главного: в храме я твердо знала, что Левушка жив, он существует, а не лежит в могиле, мимо которой я нынче прошла, боясь и смотреть в ту сторону…

Служба еще не началась. Я встала на свое привычное место — почти у входа, напротив большого Распятия «с предстоящими» апостолом Иоанном и Богоматерью. «Богородица утешит…» Бедной Софьюшке не хватало слов, но сердцем она чувствовала верно и понимала, почему я всегда встаю сюда.

Вдруг я заметила на себе чей-то взгляд и подняла голову. Обычно на меня смотрела какая-нибудь дама, которая под моим взглядом тут же отворачивалась и начинала благочестиво креститься. Я знала, что служу предметом разговоров. Муж в каторге, старший сын тяжело болен, младший… конечно, есть о чем поговорить. «Господи, прости меня!» Но на этот раз смотрящая — действительно, незнакомая дама — не отвернулась. Наоборот, она постаралась удержать мой взгляд, а затем легким кивком указала на изображение Богоматери. Смутившись, я вновь опустила голову. Мне показалось, что незнакомка прочла мои мысли.

В храме в тот день была панихида (ведь как нарочно подгадала!). Увидев в первом ряду двух юношей в университетских мундирах — должно быть, товарищей усопшего, — священник обратился к ним и утомленным, но ласковым голосом произнес:

— Представ перед Богом, наш дорогой усопший держит ответ, как учащийся на экзамене. Результат его собеседования с Господом подобен карандашной отметке, которую ставит в табель добрый наставник, в надежде, что нерадивый ученик исправится. Наши молитвы могут способствовать тому, что эту отметку, покуда она еще не выведена чернилами, сотрут и вместо нее выставят балл повыше. Но помните, что на Страшном суде все отметки будут выводиться чернилами, их уж не сотрешь…