Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

«Но долг жены — следовать за мужем», — говорил неумолимый внутренний голос. «Да — будь я одна, — оправдывалась я. — Но у меня дети… и, если не случится чуда, скоро останется только один! Артамон сам не захотел, чтобы я последовала за ним!» — «Ты думаешь, что он слаб, что больше склонен руководствоваться чувствами, чем рассудком, — но ты охотно последовала его совету, не правда ли?» — «Господи, Господи, — плакала я. — Что мне делать?» По письмам я чувствовала: Артамон горячится, как капризный ребенок, то умоляя меня приехать, то убеждая не покидать детей. Видимо, каждое новое свидетельство семейного счастья своих сотоварищей заставляло его кидаться в крайность… А решать предстояло мне, мне, мне.

Я, хотя и с горечью, признала: Артамон не в силах принять решение, и вряд ли он сможет хоть когда-либо изменить своим привычкам, даже ради меня. «Боже мой, никто… никто вокруг не говорит того, что меня успокоило бы, все только понукают: скорей, скорей, ну когда же вы едете? Все теперь как будто даже хотят, чтобы Никоши поскорей не стало, неискренне говорят о чуде, а в глазах: скорей бы, ведь тогда она сможет уехать. Говорят, что я не жалею собственного мужа, но, Боже мой, кто же пожалеет меня? Я не могу желать смерти собственному ребенку, даже если она неизбежна, даже если это развяжет мне руки! И потом, приехать туда, к Артамону, только для того, чтобы умереть там… а я умру в Сибири, непременно умру… или узнать, что Саша, оставшись сиротой при живых родителях, умер здесь, как сын Marie Волконской… нет, нет! Это убьет меня, это убьет Артамона».

Не только гроб Левушки по-прежнему рисовался мне на столе в зале, но и гроб мужа. Разве могла я забыть о том, что он находился постоянно на грани смерти — от болезни, от какой-нибудь глупой случайности, от тоски…

Да ведь он и в самом деле умер здесь для всех, хоть о нем и продолжали говорить, как о живом. Простодушная Катишь, во время одного из наших перемирий, уж не знаю зачем, показала мне письмо, которое собиралась отправить брату, и одна фраза особенно врезалась мне в память: «Трудно знать тебя более несуществующим на свете». Мне казалось иногда, что даже для Катишь я — единственное связующее звено между миром живых и миром мертвых, между Петербургом и Сибирью, и стоит мне уехать, как Артамон умрет даже для сестры. «Вот, значит, для чего я нужна, — горько усмехалась я. — Чтобы Катерина Захаровна, глядя на меня, не забывала о нуждах брата». Но Кологривова хоть и говорила об Артамоне с легкой скорбью, как обычно говорят о покойных, но тем не менее раз за разом давала мне понять: он жив и его путь еще не окончен… более того, он только начался.