Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Якушкина расплакалась, как маленькая девочка.

— Отчего, отчего я не поехала раньше?..

— Вы выполняли волю мужа, — напомнила я и тут же устыдилась: наверняка Якушкина слышала эти слова уже тысячу раз.

Но как бы я ни хотела утешить Якушкину, я понимала, что сейчас мне это не под силу… я думала о другом. При всем сострадании к молодой женщине, любые мои слова прозвучали бы вымученно и жалко. Я поспешила проститься, чтобы не длить неприятную сцену — и Якушкина, видимо чувствуя это, не стала удерживать меня. Я была благодарна ей за это снисхождение. «Что может быть мучительней неискреннего сочувствия!»

По дороге домой Сашенька, довольный знакомством со Славушкой Якушкиным, весело рассказывал, как они играли в разбойников и в Робинзона, а я едва могла ему отвечать.

Кологривова дала мне гласное дозволение — приезжать, по необходимости, когда вздумается, но до сих пор я этим дозволением, разумеется, не злоупотребляла. Однако в тот вечер я поехала к старшей подруге не сомневаясь, пусть даже час был довольно поздний и Кологривова уже наверняка отужинала, а может быть, и легла. По пути я задумалась: «Полно, не вернуться ли? Это даже и смешно… к чему такая спешка?» Но что-то словно гнало меня вперед: нет, нет, сегодня, сейчас! Как будто от слов Кологривовой зависела моя судьба.

Та приняла меня в капоте и чепце — похоже, и правда собиралась ложиться. Но лицо у нее было ласковое, хотя и утомленное, и я решилась. Заручившись словом, что Кологривова никому ни о чем не расскажет, я процитировала письмо Мысловского: «Государь решительно не хочет… чтоб с разрешением воли для одной не умножилась неволя для многих».

— Что мне делать? — в отчаянии спросила я.

Кологривова взглянула на меня с состраданием, но в то же время строго.

— Вы хотите спросить — что это значит?

Я опомнилась… в самом деле, кто мог решить, что мне делать, кроме меня самой?

— Видимо, это значит, что государь не забыл… и не простил. — Кологривова вздохнула. — Кроме того, царь, давши один раз закон, не может его нарушить. В этом он должен быть подобен Царю Небесному.

Я поразилась: Кологривова, точно по наитию, заговорила о законе, хотя именно об том месте из письма, где упоминался закон, я из деликатности умолчала.

— Не стоит вынуждать государя…

«Ни на гнев, ни на слабость», — мысленно договорила я. А Кологривова, словно решившись ответить и на первый мой вопрос, продолжала, внимательно глядя на меня:

— Я могла бы вам сказать — поезжайте к мужу и разделите с ним все его тяготы. Я могла бы сказать — оставайтесь здесь, трудитесь и неустанно ободряйте мужа. Но я не могу сказать вам этого, я не Бог и не ваше сердце. Я всего лишь человек, а ваше сердце знает Господь. Никто не определит вас, кроме вас самих. Откройте душу, помолитесь Ему, а я помолюсь с вами рядом, ибо «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них».