Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Одна такая минута — смерч пала на июньскую ночь сорок первого года, от нее потянулась война — годы, великой кровью умытые, невыразимой бедой полные.

Мира для России и до войны не было. Можно ли назвать миром предвоенное время, когда на русской земле чертополох всесильной неправды буйно разросся? Осатанелость в полной силе была — заставила всех перед собой преклониться. Людей в чекистских застенках по телефонному звонку из Кремля приканчивали. Колхозников вконец замордовали. Рабочих то ударничеством, то стахановщиной, то другими дурачествами изматывали. Честное слово придушили, а пошли книжки лживые, подлые, от которых людям стыдно становилось. Науку принизили, а вверх шло наукообразное шарлатанство с партийно-руководящими невеждами в роли корифеев. Партия в гробовом молчании и бурных аплодисментах прозябала. Людские таланты в невыразимом числе задохлись во тьме, в холуйстве. На глазах у всех, открыто и вызывающе, наглое единодержавие в раковую опухоль разрасталось, а срезать ту опухоль сил не находилось. Нет, не было для России мира и перед войной. Партийные верхи гнули народ в дугу, возвеличивали себя, Россию в жалкую низь влекли. Они поставили всех перед омертвленным образом будущего, самих себя в божнице по ранжиру расположили и приказали верить, что это и есть то, во имя чего народ страшные беды и страшные грехи революции на себя принял.

Россия во тьме задыхалась; мутное солнце обреченности, под которым ей довелось жить, не светило и не грело — мертвое солнце. К власти и силе пришли люди сухие в совести, глухие к голосу народной судьбы, в безжалостность, как в броню, закованные. У прежних, у ленинских, какие-то идеалы были, мысль работала, и хоть ошибались они и часто их мысль не добром двигалась, но сами они верили — добром, и готовы были и жертвовать, и страдать за свою веру; ну, а новым, послеленинским, ничего этого не требовалось — эти чужой волей жили, чужие слова повторяли, не умом, удалью и честью, а холуйским усердием открыто похвалялись. Просто немыслимо придумать, какое зло до войны совершено еще не было и что не было сделано, чтобы русскую народную правду окончательно забить и в глубокое подполье загнать. Вовсе одинокой и беззащитной правда тогда осталась — ведь она в человеке живет, делами его движется, совестью его дышит, а если человек задавлен и страшно, самоубийственно молчит, и страшно, самоубийственно голосует, апробирует и аплодирует, то какая же он правде защита?