Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Часть 3
Смыслы Мандельштама
Первоначальный (1908–1911 гг.; 1912 год – переходный) поэтический мир Мандельштама определенен, устойчив и сосредоточен в жестких рамках вокруг столь же определенно означенного «я». Формула этого мира и самой речи, говорящей о нем, дана в четверостишии («Звук осторожный и глухой…»), которым открывались все издания «Камня», начиная со второго. Заглавный, вводный оксюморон – «немолчный напев глубокой тишины» окружен в ранней лирике подобиями и вариациями: «Музыка твоих шагов в тишине лесных снегов», «дум туманный перезвон», «тишины тимпан», «восторженная тишь», «И отточен их звук тишиной» (о дождевых каплях). Но перед нами здесь не один, хотя бы доминирующий, символ: постоянно поддерживаемые связи сближают с тишиной избранный круг «тихих» эмоций и состояний, малых, убывающих количеств – и соотносят с ней сумерки, сумрак, туман и туманное (все это и в прямом, и в метафорическом значениях), слабость, тонкость, печаль, нежность, сон. Выявляется смысловое и эмоциональное ядро (мы будем называть его «основной символикой»), повторяющиеся и варьируемые элементы которого присутствуют во множестве стихотворений. Это относится и к таким, где «я» – на первом плане, и к таким, где оно скрыто (формально не выражено), как, например, «В просторах сумеречной залы…», кончающееся вопросом «Что может быть слабее лилий / И сладостнее тишины?»
Очень наглядна, даже прямолинейна «основная символика» в стихотворении «Мой тихий сон, мой сон ежеминутный…». Узловая лирическая категория раздваивается – рядом с тихим возникает невидимое. С ними связаны шорох, шелест (т. е. тот же «звук осторожный и глухой») и – фоническое сближение – шелк. Две следующие строфы используют из основного набора символов еще и туман, вечереющий (ср.: смутный в первой строфе); отсюда выводится строка «И слово замирает на устах» (т. е. опять-таки тишина не нарушена).
Можно говорить и об основной коллизии лирического «я». Вот одна из вариаций – строфа стихотворения «Смутно-дышащими листьями…»: «Тихо спорят в сердце ласковом / Умирающем моем / Наступающие сумерки / С догорающим лучом». Взят момент непрочного равновесия, и смысловой акцент падает на слово «умирающем», – так что само это равновесие дано как длящееся умирание. Параллелизм природного и человеческого подчеркнут внутренней рифмой – в начальных словах трех строк строфы (при том что обычную концевую рифму имеют только две строки из четырех в каждой строфе). Созвучия причастных суффиксов заданы уже в первой строфе: от ш-щ зачина через шелест листьев к «трепещущей ласточке» – и продолжены в заключительном катрене («вечереющим»). Последнее слово текста – тишина. И она действительно не может быть нарушена ни самим «я» («умирающее сердце»), ни чем-либо из «параллельного» природного мира («смутно-дышащие листья», «лес вечереющий», «медная луна»).
Другой вариант того же равновесия – «Полу-явь и полу-сон» в «Скудный луч холодной мерою…». Взаимопроницаемы также границы реального и искусственного – игрушечного либо созданного художником, как в стихотворениях «Сусальным золотом горят…», «Истончается тонкий тлен…», «На бледно-голубой эмали…». Первое содержит реминисценцию стихотворения Тютчева «О вещая душа моя!..», где фигурирует «как бы двойное бытие», и само, в сущности, говорит о двойном бытии «я»: одна строфа дает фрагмент некоего детского мира (ср. соседний текст «Камня» – «Только детские книги читать…»), другая резко уходит от него в совершенно иной лирический план. Но мотив неживого связывает два этих плана (он выражен не только прямо – лексически, но и косвенно – определением «всегда смеющийся», поскольку такое постоянство должно быть признаком неестественным, искусственным; действенность определения усиливается тем, что в «хрустале» прочитываются уста).
Связующее значение имеет и перекличка «сусальным золотом – хрусталь», причем первое и последнее слова текста сближены фонетически и рифмуют. «Неживой небосвод» повторяется в двух других названных стихотворениях «искусственными небесами» и «стеклянной твердью». Художник наделен лишь «минутной силой» («На бледно-голубой эмали…»), а посещающий поэта «мгновенный ритм – только случай» («Отчего душа так певуча?..»), опять-таки ведущий через «несозданный мир» и «игрушечную рощу» к вопросу о подлинности бытия: «Неужели я настоящий / И действительно смерть придет?» (ср. в другом тексте иной ход лирической мысли: «Когда б не смерть, так никогда бы / Мне не узнать, что я живу»).