Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
«Основная символика», основная лирическая коллизия не исчерпывают всего контекста ранней поэзии, но организуют его, образуют центр, так что все находящееся на «периферии» так или иначе с ним соотносится. Стихотворение «Вечер нежный, сумрак важный…» может быть охарактеризовано в противопоставлении «тишине» – как один из редких текстов, передающих громкое звучание. Столь же необычна «слепая радость» – и на фоне господствующих сумеречных настроений вообще, и по отношению к «тихой радости» «Дыхания» в частности. Изменено здесь и значение «сумрака». Если же брать этот символ в обычном значении, то при явном доминировании в большинстве стихотворений темноты, догорающего или дневного «скудного луча», тумана найдутся и такие исключения, подчеркивающие правило, где освещение дано или вообразимо ясное либо даже яркое.
Солнечный свет в «Над алтарем дымящихся зыбей…» – такая же редкость, как громкое звучание «Вечера нежного…», но тишина (характернейший оксюморон «тишины тимпан») и туман сохранены. Более сложно соотносится с господствующим фоном стихотворение «Медлительнее снежный улей…». Символов тишины здесь нет, но она, несомненно, подразумевается и присутствует. Источник света, показанный в первых двух строках (зимний день – окно), уступает затем место предмету (вуаль), который вбирает в себя свет и сам, теряя в предметности, – тем легче, что его структура содержит «непредметные» пробелы, – становится средоточием света. Вещи-«персонажи», участвующие в этой игре, сближены благодаря фонетической общности (уль) всех четырех концевых слов первой строфы (рифмующих попарно). В последней строфе благодаря абстрактному сочетанию «вечности мороз» ослаблена предметность зимних реалий. В результате стихотворение и демонстрирует предмет – и развоплощает его, стирая, но и заставляя ощущать заново смысловые грани между вещью и субстанцией, камерной малостью и космической вечностью, жизнью и абстракцией, – подобно тому как другие тексты говорят о личном существовании на грани бытия и небытия.
Предметность такого типа, резко отличную от позднейшей (акмеистической), находим и в «Невыразимая печаль…» и «На перламутровый челнок…» (в двух последних прижизненных изданиях «Камня» эти тексты стоят рядом). В обоих случаях объект лирической речи остается до некоторой степени невыявленным – разрабатывается главным образом смысловое окружение его. В первом тексте возможно двоякое, даже троякое понимание начальной пары стихов – говорится о цветах (ср.: «Что может быть слабее лилий?» в стихотворении «В просторах сумеречной залы…») и/или о героине, которая означена в концовке «тончайшими пальцами» (ср. «пальцы гибкие» в соседнем стихотворении – возможно, тексты сближены автором именно по этому признаку). Аналогичные варианты прочтения заложены в 5–6-м стихах. Шесть строк – половина текста – разрабатывают семантику сна и пробуждения; две следующие, продолжая этот мотив, переносят акцент на семантику миниатюрности, малого количества, и на ней уже полностью строится заключительная строфа (той же мерой отмерен и солнечный свет – «немного солнечного мая»). Так очерчивается смысловое окружение теневого двойственного персонажа, который, если следовать достаточно очевидному архетипу, можно было бы определить как «девушку-цветок»[773].
Казалось бы, в отличие от только что рассмотренного случая, в «На перламутровый челнок…» необходимо выбрать один из мыслимых вариантов прочтения первых двух строк – метафорический или неметафорический, т. е. решить, что речь идет либо о музыкальном уроке, неожиданно сравниваемом с тканьем, либо о самом этом последнем, и тогда слово «урок» – единственное вносящее музыкальные ассоциации – имеет своим основным значением «задание, определенного объема работу». Однако оказывается, что вопрос «что с чем сравнивается?» не играет решающей роли, поскольку контекст «распредмечивает» оба члена сопоставления (и это несмотря на то, что музыка имеет у Мандельштама огромное значение, а тканье, прядение и их аксессуары составляют в его поэтике активный и устойчивый символический ряд). «Приливы и отливы рук» и света создают самоценное динамическое и колористическое изображение (аналогии из области живописи были бы здесь вполне допустимы), отодвигающее на второй план и персонажа («ты») и «тему» – какое именно действие описывается.
773
В одной из позднейших рецензий Мандельштам иронизировал над тривиальным употреблением соответствующей стертой метафоры (см. в его кн.: Слово и культура. М., 1987. С. 305).