Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
В книге впервые собрано научное наследие Евгения Абрамовича Тоддеса (1941–2014). Избегавший любой публичности и не служивший в официальных учреждениях советской и постсоветской эпохи, он был образцом кабинетного ученого в уходящем, самом высоком смысле слова. Работы Е. А. Тоддеса, рассеянные по разным изданиям (ныне преимущественно малодоступным), внятно очерчивают круг его постоянных исследовательских интересов. Это – поэтика и историко-философские воззрения Пушкина и его современников (Батюшкова, Вяземского, Кюхельбекера), это – творчество и драматические судьбы вождей филологической революции 1920‐х гг. (Тынянова и Эйхенбаума), но прежде всего – это Мандельштам, подвергнутый фронтальному (к сожалению, незаконченному) изучению, соединившему реконструкцию его идеологической биографии, анализ лирического корпуса и семантики окружавшей его поэтической среды.
Иногда созерцательное равновесие оказывалось нарушено. Два стихотворения, тесно между собою связанных, – «Из омута злого и вязкого…» и «В огромном омуте прозрачно и темно…». Сумрак (соединение его с прозрачностью мотивировано строкой «И томное окно белеет»; в разветвленном звуковом рисунке этой строфы следует обратить внимание на игру на стыке 1–2-го стихов: темно<е> – томно<е>), шуршанье и шелест – близкие к тишине, субтильные тростинка и соломинка, «короткие минуты» – знак малых количеств, «жизнь, похожая на сон», – все это типичный раннемандельштамовский стиль. Но в заключительных строфах обоих стихотворений тихие эмоции образуют прихотливый психологический узор, выходящий из тех достаточно жестких границ, которые обычно ставил себе поэт.
Еще дальше и, собственно, даже в другую – романтическую – сторону уходит «Темных уз земного заточенья…». Здесь, как и в «Змее» (написанном, однако, преимущественно в иной символике[768]), «я» подвергается прямому самоотрицанию: не рефлексия над данностью личного бытия, а сублимация самоисчезновения (ср. также стихотворение «В самом себе, как змей, таясь…») или даже самоуничтожения.
О самом факте, самой данности личного существования на грани бытия и небытия написано «Дыхание». Для поэта эта данность не есть нечто непреложное, изначально естественное. Ранняя лирика Мандельштама в значительной своей части возникает как рефлексия по поводу той отсутствующей или сомнительной для него очевидности, которая позволила бы заключить «…следовательно, существую». «Дыхание» дает ее и в этом смысле занимает исключительное положение (возможно, внушенное или поддержанное Баратынским, которого Мандельштам позднее цитировал в статье «О собеседнике»: «…и голос мой негромок. / Но я живу, и на земли мое / Кому-нибудь любезно бытие»). «Радость… жить» в соответствии с «основной символикой» (в данном случае еще и в согласии с Баратынским) определяется эпитетом «тихая» Но любопытно, что в тексте, помимо строки о цветке и садовнике, есть еще один намек на рефлексию о подлинном и искусственном бытии: в следующем стихе на место «темницы» напрашивается «теплица», ему соответствовала бы и дальнейшая метафора «стекла вечности»[769]. Она перекликается со «стеклянной твердью» в «На бледно-голубой эмали…» – соответственно сближаются узор дыхания и узор рисунка в этих текстах. Но то, что там было минутным «забвением печальной смерти», здесь становится приобщением к вечной жизни.
С цветком «Дыхания» перекликается и контрастирует другой – из стихотворения, лишь недавно ставшего известным[770]. Оно тем более интересно, что связано, по-видимому, с «Садами души» Гумилева в его «Романтических цветах» (1908):
В безветрии моих садовИскусственная никнет роза.
(Мандельштам)[771]
Сады моей души всегда узорны,В них ветры так свежи и тиховейны <…>Растенья в них, как сны, необычайны.
(Гумилев)[772]
В одной поэтической системе «я» провозглашает волевую созидательную силу, в другой – «в безвыходности бытия… участвует невольно». Гумилев эту силу и демонстрирует, разворачивая на протяжении двадцати стихов яркое и предметное изображение «садов», тогда как у Мандельштама «небо безглагольно» – чрезвычайно важный мотив, обусловливающий отсутствие изображений и слов и возвращающий нас к «тишине». «Немногое, на чем печать… вдохновений», – а они и есть в данном случае доказательство подлинности бытия – остается непоименованным.
Вообще, исследователями отмечено большое значение для раннего Мандельштама категорий отсутствия, отрицания и соответственно – лексических форм с «не» и «без» (ср. выше о мотивах неживого, несозданного). Здесь на них строятся первые две строфы. В стихотворении «Пустует место. Вечер длится…» пустынен также воздух, а героиня – «пустынница», и она отсутствует там, где ее ждут. Вторая строфа называет действия, которые не происходят, в том числе и столь важное в упомянутых выше стихотворениях: «И на стекле не проведешь / Узора спящими губами».
Опорная лексика начальных строф в «Мне стало страшно жизнь отжить…» такова: отжить, ничего не полюбить, безымянным, кануть, в пустоте, исчезнуть. Этому прямо противостоят следующие строфы – борьба с пустотой.
вернуться
768
Возможно, по этой причине стихотворение, вошедшее в первое издание «Камня», не включалось автором в последующие издания.
вернуться
769
Ср. отождествление значений «теплица» и «темница» в рассказе Гаршина «Attalea princeps» и стихотворении Полонского «Памяти В. М. Гаршина»; у Сологуба: «Был бы я, как цвет тепличный, болен» в стихотворении «Если б я был к счастью приневолен», концовка которого может служить парафразой основной лирической коллизии раннего Мандельштама: «Жизнь моя, всемирному томленью / Ты подобна, легкая, как сон».
вернуться
770
Вопросы литературы. 1987. № 7. С. 188; приведено в статье В. Купченко «Осип Мандельштам в Киммерии».
вернуться
771
Ср. «теплицы» (обыгрывание названия сборника стихов Метерлинка – см.: Мандельштам О. Слово и культура. M., 1987. С. 99), «сад» и «розу» («Роман о Розе») в статье «Франсуа Виллон». Фраза об аллегорических персонажах средневековой литературы варьирует материал собственной лирики, именно – «Дыхания» и «В безветрии моих садов…»: «Средневековая поэзия дает этим призракам как бы астральное тело и нежно заботится об искусственном воздухе, столь нужном для поддержания их хрупкого существования».
вернуться
772
«Узор», «узорны» дают возможность сопоставить с этим стихотворением и «Дыхание».
