Избранные труды по русской литературе и филологии

Итак, два пережитка: 1) «чистая» наука, будто бы не зависящая от злобы дня, от жизненных потребностей времени и, главное, не имеющая в виду удовлетворять эти потребности, и 2) ориентация на запад, где эта чистая наука будто бы существует и развивается. Таково происхождение многих наших научных ошибок и заблуждений – того, что теперь справедливо называют нашим «либерализмом», «космополитизмом», «низкопоклонством перед западом». Как бы наши субъективные намерения [и задачи] ни были направлены на создание нового, советского литературоведения, объективно в наших работах часто звучат эти [старинные] фальшивые мелодии или, в лучшем случае, [гармонии] интонации [и гармонии]. А ведь нашим читателям и критикам, в сущности, нет и не должно быть никакого дела до наших субъективных намерений: противоречие между этими намерениями и объективным результатом тоже о чем-то свидетельствует. Достаточно одного: пристальное внимание к западным источникам при отсутствии столь же пристального внимания к особенностям русской жизни и культуры приводит к искажению перспективы. Такого рода искажением страдают многие наши «компаративистские» и близкие к ним работы. [Особенно] Это сказалось [это], например, в моих комментариях к сочинениям Лермонтова в изд. «Academia». Поставленный в необходимость говорить сжато и фактично, я дал сводку тех «заимствований» и «влияний», которые указывались в старой литературе о Лермонтове, и не подумал о том, какой вывод должен получиться из этого материала, подсказанного традиционной западной ориентацией буржуазного литературоведения. В итоге получилась картина, рисующая Лермонтова постоянным [и пассивны<м>] учеником западной литературы. Отзвуки этих пережитков сказались и в моих позднейших работах о Толстом – в некоторых статьях и положениях, преувеличивающих воздействие на Толстого западных писателей. В статье «Толстой и Поль де Кок» (1938 г.)[764], при всем [моем] намерении показать (как я говорю) расправу Т<олсто>го с французской и английской традицией, есть такая [форму<лировка>] неверная формулировка, обнаруживающая привычку к западной ориентации: «„Анна Каренина“ Толстого выглядит как своеобразное сочетание традиций английского „семейного“ романа (линия Левина – Кити) с французским адюльтерным (Анна – Вронский)». Слово «своеобразное» не спасает положения: вся эта концепция механич<еского> сочетания зап<адных> трад<иций> ошибочна. В статье «К вопросу об источниках „Анны Карениной“» (1941 г.), подвергшейся жестокому [и не во всем справедливому] обстрелу в 1946 г.[765], вопрос об отношении Толстого к философии Шопенгауэра сформулирован неясно, противоречиво, [и в некоторых местах] ошибочно [нечетко]. В одном месте я говорю: «Многое в этих утверждениях и формулировках подсказано Шопенгауэром». Или: «Художник Михайлов представляет собой явное воплощение этой теории Шопенгауэра – Толстого». Или в другом месте: «Толстой отворачивается не только от конкретно-исторической постановки вопросов, но и от современной русской литературы. Он пишет семейный роман с любовным сюжетом, явно следуя западным образцам». И дальше: «Толстой в своем романе пошел по линии сочетания традиций французского „адюльтерного“ романа с английским семейным – в противовес русской прозе 70‐х годов». Несмотря на сделанные дальше оговорки и разъяснения, [картина получилась] историческая картина получилась неверной – с искаженной перспективой, особенно если вспомнить слова самого Толстого в послесловии к «Войне и миру» – о том, что «история русской литературы со времени Пушкина не только представляет много примеров отступления от европейской формы, но не дает даже ни одного примера противного». Или в другом месте: «Мы, русские, вообще не умеем писать романов в том смысле, в [каком] котором понимают этот род сочинения в Европе».