Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше
- Автор: Юхананов Борис Юрьевич
- Год: 2015
- Язык: русский
- Год: Бертельсманн Медиа Москау
- ISBN: 978-5-88353-661-7
- Жанр: Современная русская и зарубежная проза
Электронная книга - «Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше». Краткое содержание книги:
— Ну а что с Адиловым?
— Он на него напал, ударил там бляхой или чем. Начал убегать… Не знаю, я слышал, что рапорт написали, а если ему еще припишут, посмотрят с детства еще, как он в десятом отделе пил, — выгнали его оттуда. Это еще хорошо, что прапорщик был, что высшее начальство не попалось… Ему ж один хуй! Пьяный же был — на ногах не стоял… Посадят. Хорошо если еще на два года. Это хорошо в дисбат… Ну как там, что там в семнадцатом боксе — порядок? Да-а! Как у кота яйца.
Афонов:
— Запиши, что я щавель ем. Ха-ха-ха!
— Нет уже таких свежих и сочных листьев, как были.
— Да, природа уже зрелая, как женщина тридцатилетняя.
— А солнце — ебарь. И вот оно будет июль, август жарить, а потом осень — нега.
— Да-а…
Ночь. Птица. Какая? Не знаю. Верещит, словно точит ножичек о точильный камень. Ветер. Синее с прозелянями небо. Листки березы. Сорвал листок, смотрю сквозь него на фонарь, прожилки раздвоенные, оказывается, уже появились в зелени. Шелковые пятнышки смерти…
В казарме… Дневальный сидит, к уху приложил самодельный приемник. Зеркало — моя подбородистая, усталая физия…
Большая страшная моль мощным моторчиком бьется в стекло.
Я — дневальному:
— Тише!
Чертов его приемник — глупые продажные дикторы…
Небо светлеет к утру, и молодеет ветер, он задирает, ворошит листву…
Читаю жалобы Бальзака Ганской. Хочется курить кальян и пить кофе. Хочется целовать свою жену и потягиваться, развалясь на диване. Она рядом. Темно-зеленые деревья на фоне чистого синего неба чудного до слез, но слезы, наверное, от недосыпа.
Хогарт… Прочел гнусную книгу о нем М. Германа. Тьфу… Окно распахнуто, горшок на окне, зеваю. Спать.
Герань — пыльные листочки. Мушки насрали…
Холодно. Я ощущаю свой костяк, обтянутый тонкой гусиной кожей. Небо светлеет на глазах, фонарь погас.
В ветре тяжелые ветви зрелых деревьев играются друг с дружкой, как зверята, толкаются, гладятся, обижаются, затихают, выжидают. И вдруг шевелятся, волнуются, дерутся кучей малой, одновременно и каждая по-своему. Вот одна расталкивает всех! Другая любуется собственной гибкостью, но они не каждая сама по себе, а все вместе. Все вместе. Все вместе — крона!
Уже утро, неудержимо светлеет.
07.07.81.
Этот обычный, обычный армейский день. Я дежурный… С десяти заваливаюсь спать до обеда. Приходит будить меня дневальный — Попуша:
— Товарищ младший сержант, товарищ младший сержант, Никита, меня опять этот прапорщик не пускает, говорит, чтоб дежурный сам приходил.
— О! Черт возьми вас всех. Ну иди попробуй пробраться еще раз. Нет? Придешь — поднимешь меня (заготовка).
Он уходит, и я опять зарываюсь в одеяло, больше он меня не тревожит, но уже не спится. Я слышу, как возвращаются с объекта батареи. Как солдатушки роются в своих тумбочках, врубают проигрыватель, топают в умывальню, скрипят перекладиной. Потом затишье. Ушли обедать. Сна уже нет совсем, но вставать я еще не могу. Лежу с открытыми глазами на боку и смотрю, как ветер треплет ветви березы в окне. Листва переливается на ветру. Потом опять приходит Попуша и уговаривает меня встать и идти обедать:
— Ну нельзя же так не есть целый день, товарищ младший сержант.
— Можно, Попуша. Иди пей мой компот, я не буду.
И как только он уходит, я уже хочу и есть, и пить компот, но поздно. Встаю, чтобы идти в чайную, но когда натягиваю сапоги, вспоминаю, что у меня ни копейки. Сажусь в ленкомнату и начинаю читать. И вот я сижу в ленкомнате, читаю письма Бальзака, заходит Семембаев. Отбирает у Иванова приемник, орет на Попушу. Я пытаюсь говорить с ним — бесполезно. Резкие движения, до заикания нервная речь, округленные коричневые глаза, толстые губы…
09.07.81.
Вечер.
Моргуна Гришки рассказ:
— Я как приехал в город, в военкомат поехал на учет встать. Ну и стою там, пиво при вокзале пью. Она заходит (жена), ну я говорю: «Давай здесь постой, я возьму еще две кружки». Ну и взял. Выбегаю из вокзала, где жена? Нету-ть. Идет с парнем… А там трава — ну в рост, не косят ни хуя! Ну и слышу голоса — она… Ну ясно, чем они там занимались… А потом мне еще медсеструха встретилась по абортам, в поликлинике нашей. Говорит: «Да брось ты ее». «А что?» — спрашиваю. «Да она три дня как с самолета. Что за самолет, знаешь? Во-о-о. На седьмом месяце была». Во-во. Я ж уж как одиннадцать отслужил к тому времени — вот так. Ну я ее прижал потом в черный угол. Плакала. Баба есть баба. Говорю, не нужна ты мне такая. Окрутили они меня по дурости. Тетка у нее — председатель сельсовета. Шестнадцать лет мне было. Понесла от кого? Не знаю, от кого. Двадцать восемь лет ей сейчас. Двое дочек у нее… И мой… Старшая — ну змея — тринадцать лет. А младшая… Младшая — хорошая девочка… Гуцулка (хохлушка)… От гуцула… Старшая… Она и сама не знает, поди, от кого… Там Дворец съездов — трактора, машины… Тьфу… А мой молдаванином, значит, будет. Я, вроде как, из Молдавии. А поет как! Не поверишь, Никит!. Как-то мы пошли на косьбу, ну ей говорю: «Ты там по дому справишься, приходи помогать». Так она напилась, а у нас там через речку длинные такие доски, навроде мостка, положены — клади. Так вот она с этих кладей в муть-то и шлепнулась. Там и уснула. Во как! Теща как узнала, палку схватила и к нам — пиздить ее, значит. Вбегает и орет на нее, и давай ее палкой дубасить. А мне по хую! Я ушел — пусть воюют. Только ты ее как ни пизди, она все равно что задумает, то сделает. А напивалась-то как! Стыдно, Никита, я б уж давно повесился! А подруги ее, суки, пробляди, пользуются этим. Им, мандам, интересно. Как магазин откроется, она уж с утра туды бежит. Во как, Никита! Развожусь, в пизду! Комбат сказал, как вызов придет, уволим. А щас другую нашел — в отпуске был у родителей, там девчушка, десятиклассница. Хорошая девка — нетронутая. Соседка. На танцы ходил с ней. Гулял потом ночью, но ничего не дала — нецелованная. Говорит, дам сейчас, ты у меня полжизни возьмешь, а потом еще другую там найдешь, а меня, порченую, кто возьмет? Правильно ведь сказала. Дом у нее свой. Нет, хорошая девка. Но меня, Никита, к другой тянет. Хорошая женщина, Никита. Переписываюсь с ней щас. Я тебе фотку не показывал? Ну покажу. Она большая, фотка — в кармане не ношу. Хорошая женщина. Нет, ну я думаю об этой девке, соседке своей. К черту всех этих баб, женщин… Эх, еще четырнадцать лет стерве этой выплачивать… Тьфу! Да, есть чего-то… Вовкой назвал. Владимир Григорьевич. Вот так вот, Никита. Дурак был, окрутили меня, но я ее еще посажу, дуру, и сына отберу. Это я здесь приблатнился, а тогда жизни-ж ни хуя не знал! Ну что ты возьмешь, шестнадцать лет. «Гулял? — спрашивают. — От тебя залетела — женись, а то посадим!» Ну а как восемнадцать лет исполнилось, расписался. Вот дурак, что расписался. Вот так-то.