Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Нас устроили в двух смежных комнатках. Катерина Захаровна поначалу предложила, чтобы мальчиков устроили вместе с ее детьми, но я воспротивилась, не желая разлучаться с сыновьями. Меня неожиданно поддержал свояк. То ли Егору Францевичу не хотелось чрезмерно поощрять общение маленьких кузенов, то ли возмутился унылый француз-гувернер, решивший, что ему желают бесплатно навязать на шею еще троих. Ценой долгого спора мне удалось настоять на том, чтобы няньку и Гаврилу не отсылали в деревню: свояк твердил, что двое слуг, при наличии Софьюшки, — это, право, слишком накладно. Трапезничали, впрочем, в детской все вместе. «Не накрывать же два стола отдельно», — рассудительно заметила Катишь.

Еда доставляла моим детям, привыкшим к изрядной свободе нравов, немало огорчений. Даже за взрослым столом кормили однообразно и довольно скудно. Егор Францевич, превыше всего ставивший экономию, отдавал предпочтение незатейливой немецкой кухне. Он требовал, чтобы еда в первую очередь была питательна, и не признавал разносолов. Старших обносили картофельным или капустным супом, со шпиком по скоромным дням, на второе подавали вареную курицу или телятину с желтками, иногда колбасные клецки. В детской за едой и вовсе царила тоска. Брать сколько вздумается или просить воспрещалось; ели молча, изо всех сил стараясь не стучать посудой. Гувернер то и дело монотонно повторял: «Silence55, messieurs et mesdamoiselles». Поутру подавали овсяный кисель с хлебом, иногда стакан простокваши, в обед бульон и одно рыбное блюдо, на ужин молоко или кашу.

Оставлять еду не полагалось — для этого у Канкриных употреблялось особое наказание, имевшее целью отучить детей от привередливости. Состояло оно в том, что недоеденные остатки, все в той же посуде и холодными, подавались провинившемуся за следующей трапезой и так далее, пока тарелка наконец не очищалась. «Извольте доесть, messieur», — говорил в таких случаях гувернер. Никоша, отродясь не евший супу без долгих уговоров, попробовал бунтовать и крайне удивился, когда этот порядок был применен и к нему. Я возмутилась, однако получила от свояка мягкий выговор, с предписанием впредь следовать принятым в доме правилам, коль скоро я намерена в нем оставаться. Я поплакала вместе с Никошей, и он неохотно смирился…

Прежде я горько сетовала на расточительность мужа, а теперь растерялась при виде этой чудаковатой скаредности, которая озадачивала всех вокруг. Умом я понимала, что свояк, любивший повторять русскую поговорку про копейку и рубль, прав, но про себя не раз думала, что безграничная щедрость Артамона, пускай нерассудительная, в отношении меня и детей была куда приятнее. «Я, батушка, скряга на всё, что не нушно», — говаривал знакомым Егор Францевич, в некоторых случаях любивший переходить на русский язык. На свой лад он, пускай сухарь и педант, был добр — уж точно он не желал нарочно мучить домочадцев, — но у меня невольно сжималось сердце, когда я видела, как он холоден и неласков с детьми. Он виделся с ними два раза в день, в строго определенное время, по пяти минут, не более — когда их приводили здороваться поутру и уводили вечером спать. Ритуал был строгий: дети подходили по старшинству к ручке, отец, не отрываясь от дел, молча гладил каждого по голове, затем разворачивал и давал легонько толчка в спину.