Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Глава 9. У КАНКРИНЫХ

Ехать немедленно я не могла. Все это время, пока решалось — ехать мне или нет? теперь или погодя? — было наполнено какой-то лихорадочной деятельностью, про которую я сама вряд ли могла бы с полной откровенностью сказать, что она такое, подлинная необходимость или ненужная суета. Мне жалко было уезжавших, жалко их детей, жалко и тех, кто оставался на неопределенное время… или навсегда. Я металась между Волконскими, Фаленбергами, Поджио («несчастная госпожа Поджио!»), Лихаревыми, разговаривала с Давыдовой, которая, так же как я сама, лихорадочно ездила, писала, рассовывала детей. Их у ней было — страшно сказать! — семь душ. Но у Давыдовой, слава Богу, были деверья, глубоко ее уважавшие, была прочая родня, на которую она могла положиться…

А кому могла довериться я — так, чтобы твердо знать, что в воспитании детей не будет поступлено против моей воли? Свекор был уже стар и слаб, ему не под силу было возиться с тремя проказливыми внуками. Да и я сама, при всей любви к старику, не решилась бы оставить их в деревне, без присмотра, в обществе дворовых и, в лучшем случае, невежественных соседей. А Канкрины… Я ругала себя бессердечной, твердила, что Катерина Захаровна, из любви к брату, не откажет мне в помощи. Да и сама золовка, казалось, не видела ничего лучше. Но отчего-то мысль о том, что мои сыновья будут жить у Канкриных, приводила меня в ужас.

Однажды, вернувшись от Волконских, где я забавляла и потешала маленького Коко, сына Marie, я бросилась на постель и залилась слезами. «Этому младенцу хорошо, он не помнит ни матери, ни отца, а мои дети останутся сиротами при живых родителях. Если бы я могла быть уверена, что моих детей воспитают так, как хотелось бы мне, что их не заставят забыть отца и мать, что сыновья поклонятся нашим могилам с почтением и с любовью, а не с насмешкой, — тогда я бы бросилась в дорогу завтра же…»

Если моих детей будут любить так, как любим их мы…

«Как можно быть такой бессовестной? — спрашивала я себя немного погодя. — Катерина Захаровна — добрейшая душа, предлагает тебе помощь и участие, а ты, моя милая, изволишь капризничать? Посмотри на злополучную Евдокию Фаленберг, которую держат взаперти, как пленницу. Посмотри на Марию Поджио, которая до сих пор не знает, где ее супруг. Ты вольна, как птица. Стоит тебе пожелать — и тебя нынче же снабдят всем необходимым в дорогу. Твой муж несчастен, а ты!..»