Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Потрясение, вызванное этим финалом, – это также и встряска для нашей памяти, поскольку мы встречаем Исайю Кобылина на самой первой странице романа: именно он доставляет рассказчику рукопись, на которой основано повествование. Более того, в самом первом предложении говорится: «В 1939 году Исай Трифонович Кобылин перестал быть евреем, и еврейский народ, в котором он был последним, на нем пресекся» (19). И снова финал возвращает читателя, обретшего новую ясность, к началу (и в дебри богословия Ильина)300.

По ходу романа мы наблюдаем ту же эволюцию, что и в «До и во время», – от плотности к прозрачности. За библейским комментарием Ильина следуют несколько отступлений/прелюдий, которые, если взглянуть на них ретроспективно, служат зеркальным отражением основного повествования. Вслед за Ильиным появляется один из ярких университетских преподавателей рассказчика в Куйбышеве – «совсем дряхлый 80-летний киевский профессор философии по фамилии Кучмий, известный всему университету под кличкой „идеалист“» (Р 23). Скептицизм Кучмия в отношении реальности прошлого человечества («не более чем фантомы и миражи, блуждающие по пустынным пространствам» – Р 24) кажется поверхностным, до тех пор пока он не переходит к курсу лекций о Гоголе (Р 31–34). Кучмий очарован негативной, демонической реальностью, воплотившейся в творчестве Гоголя и производной, по логике Кучмия, от самой Украины, «где два христианства – католичество и православие – давно пересекались, сходились и врастали друг в друга», «и братья по вере – и те и те христиане – …убивали друга» (Р 33). В гоголевском «Носе» действие разворачивается, как подчеркивает Кучмий, между 25 марта, когда Ковалев теряет нос, и 7 апреля301, когда он к нему возвращается, – двумя датами, отмечающими один и тот же праздник в католическом и православном календарях соответственно: Благовещение, когда «народы узнали, что будут спасены» (Р 32). «Хотя действие во втором варианте и не сон Ковалева, оно идет в испорченное, искаженное, на самом деле никогда не бывшее на земле время, то есть как бы и не происходит вовсе. Если это время и есть, оно из мира дьявола, а не Бога» (Р 32). Действительно, все импровизации Кучмия на литературные, исторические темы и даже о работе спецслужб служат параллелями для «магистрали» романа, когда христиане убивают христиан (играющих «евреев») и когда групповая идентичность вплоть до последних шести строк романа так же мешает появлению индивидуальной личности, как и предупреждал нас Кучмий: «Люди невыраженны, аморфны, пластичны, они похожи на воск, говорил он. От времени и собственной тяжести они быстро теряют форму, сваливаются, спекаются, превращаясь в однородную, хорошо перемешанную массу, которая у историков получила название народа» (Р 25).