Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Подобно року, «магистраль» ориентирует сюжетное движение на финал. Памятные завершения романов Шарова являются, однако, не столько развязкой их сюжетов, сколько распутыванием переплетений идентичностей, метафор, мифов и аллегорий, которые составляют их основу. Концовка «До и во время» кажется открытой с точки зрения сюжета, но, с другой стороны, весь заключительный раздел романа, составляющий добрых полсотни страниц, вносит в текст иные формы ясности. Отвечая на вопросы Алеши, который в этот момент выступает как заместитель читателя, Ифраимов объясняет, что пурга, бушующая за окнами больницы, – это библейский Потоп (метафора божественного наказания, Революции и Апокалипсиса); что само отделение – это Ковчег, в котором будут спасены лишь немногие (ковчег, в свою очередь, является метафорой и христианской церкви, и «бессмертной» партии, которая «как Бог и пребудет вечно» (ДВВ 345, 350)); что Федоров – это Ной и вместе с де Сталь все еще живет в клинике (это пожилая пара, за которой Алеша уже давно наблюдает); а три солдата-идиота – их дети (метафора философии Федорова, направленной против деторождения).

В финале мы видим, как различные «обрывки» романа становятся прозрачными (вспомним композиционные приемы Кочина), позволяя и даже поощряя читателя пересмотреть и переосмыслить весь роман заново, вернуться к началу и убедиться, что отступления-прелюдии предвосхищают и отражают основные темы подобно зеркалам на обочине магистрали (шаровский ответ Стендалю и его известному сравнению романа с зеркалом на большой дороге). Как мы теперь понимаем, главные герои романа тоже представляют различные формы палимпсеста: фигура Учителя (Толстой, Федоров, Ленин), фигура Мессии (Ной, Федоров, Скрябин, рассказчик Алеша), юродивый (Федоров, Толстой, Скрябин, Алеша)296.

Общим знаменателем для всех этих фигур является Христос, чье фундаментальное значение для творчества Шарова и его взгляда на российскую историю также разъясняется в последней части «До и во время». За сорок страниц до конца романа Шаров прибегает к неожиданному приему (которым воспользуется еще не раз в других текстах): он переносит сюда большой фрагмент из начала своей предыдущей книги «Репетиции», в данном случае четыре страницы речи некоего Ильина (идеологически далекого от реального философа Ивана Ильина). Его интерпретация значения Христа для истории человечества проясняет взаимозависимость добра и зла, которая во всех произведениях Шарова служит тематическим аналогом взаимозависимости формальных контрастов.