Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Подобные предложения, которых в этой части романа довольно много, сложны как бы в силу необходимости, поскольку их плотность органически проистекает из материала и его «безумия»; в данном случае – это психологические переломные моменты, благодаря которым Сертан приходит к пониманию своей роли «учителя», а крестьяне – своей функции актеров. Автор не ставил перед собой задачу сделать эти предложения нарочито сложными для восприятия или, тем более, создать особый стилистический эффект, или доставить эстетическое удовольствие читателю, хотя они определенно обладают эмоциональной силой – отчасти благодаря плотности вербального потока, втягивающего в себя читателя. Сам Шаров говорил, что пишет «на слух», проговаривая текст, и мы постоянно ощущаем живой голос, его темп, лексику и ритм, – голос, который помогает прояснить смысл и его направленность. (Ритмическое, почти литургическое чтение Шаровым своих произведений хорошо это иллюстрирует302.) Задача, которую он, похоже, ставит перед собой, даже в подобных отрывках, состоит не в том, чтобы усилить сложность, присущую материалу, а в том, чтобы прояснить его, – еще один пример взаимозависимости дихотомий.

Вскоре после начала репетиций Никон свергнут, а Сертан и актеры сосланы, хотя и содержатся вместе как единая группа – явный признак того, что проект Никона, а теперь и Сертана, несмотря на официальное неодобрение, санкционирован свыше, – что Сертаном и его последователями движет коллективная одержимость. Первая и вторая половины романа – и с точки зрения сюжета, и с точки зрения стиля – разграничены на редкость необычной и эффективной цезурой. Ровно в середине романа, перед тем как актеры отправляются по Владимирскому тракту в Сибирь, приводится занимающий три страницы список актеров, разделенных строго по семьям, с соответствующими евангельскими ролями303. Этот список составлен самим рассказчиком и основан на официальном списке партии ссыльных, из которого полностью исключена информация о прошлом актеров-крестьян (Р 163). (Это воспринимается как остраняющая параллель к сдвигам идентичности, типичным для советского периода – излюбленной территории шаровского вымысла.) С этого переломного момента актеры живут только ради своих ролей и будущего спасения. С этого момента и их судьба, и романное повествование приобретают линейный характер, и язык Шарова меняется соответственно. Больше нет необходимости замедлять восприятие читателя длинными предложениями; мы больше не «остранены» от сюжета. Скорее, в этой части главное – показать, как неумолимо раскручивается судьба дела Никона и Сертана. К тому времени, когда начнутся погромы – непрекращающаяся резня «евреев» в убеждении, что на то воля Божья, – стиль приобретает ужасающую ясность, его убийственная точность отражает практику убийства: