Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

В целом Шаров, кажется, разделяет идеи Ильина, доказывая в своих романах, что даже если Христос «остановился», то российская история возвращается к Его модели моральной революции всякий раз, когда (цитируя повторяющийся образ) чаша греха снова начинает переполняться. «Я не хочу так сказать, – говорил Ильин, – но получается, что когда появился на земле Христос, там, где Он жил, в Израиле, остался только один – революционный и мгновенный по своей сути путь праведности, тот путь, которым шел Сын Божий и Его ученики» (ДВВ 317). Как свидетельствует все творчество Шарова, в «Третьем Риме» – христианской России – стремление вычеркнуть прошлое, к которому привел пример Христа, желание «поставить крест» на прошлом (используя еще одну часто повторяющуюся у Шарова идиому) являются ложным началом, которое ведет к новым ложным началам в будущем, будь то жизнь нации или личности. В «До и во время» это стремление воплощено в образе Федорова, в котором Шаров соединяет полюса статики и перманентной революции («молниеносный путь»).

Федоров у Шарова также воплощает ошибочно – буквально – понятый призыв Христа: «если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф 18:3); именно поэтому де Сталь сначала воспринимает его как «сущего ребенка» и «мальчика» (ДВВ 138). В романе, названном по этому евангельскому стиху («Будьте как дети», 2008), Шаров разрабатывает тему намеренного инфантилизма как метафору культуры и страны, не желающей вырасти из своей святой простоты и отталкивающейся от взрослой жизни как неотделимой от сложности и греха. В этом мотиве Шаров также видит параллель с историей большевизма и всех других революций, которые описываются им как попытки «еще раз провести чистый разрыв между добром и злом, сделать мир таким же простым и ясным, каким он был до падения»297. Творчество Шарова показывает, что в русской культуре Христос выступает фундаментальным, даже типографски-наглядным символом заблуждения относительно возможности такого разрыва. Так, в «Репетициях» частое повторение имени Христа позволяет первой букве его имени (Х) зрительно превратиться в эмблему как открещивания от прошлого, так и симметрии оппозиций, существующих на всех уровнях произведений Шарова.

В свете этих рассуждений мы можем теперь перейти к явно открытому финалу «До и во время» и посмотреть, как он, несмотря на открытость, на самом деле помогает укрепить ощущение цикличности, вписанное в наслоения эпох, топосов и персонажей. К концу романа в палате/Ковчеге остаются только Алеша, Федоров, де Сталь и медсестры. Даже старые большевики, составляющие значительную часть пациентов Кронфельда (ДВВ 68), изгнаны Федоровым, который им больше не доверяет. Когда Алеша спрашивает в последних строках романа: «Что с нами будет?» – Ифраимов отвечает: «Не знаю… Похоже, нас пока сохранили как память о той жизни. Если Господь решит продлить ее – мы останемся, начнет все сначала – уйдем. Так же, как и другие…» (ДВВ 354). Многоточие – это приглашение читателю воспользоваться предлагаемой «критической дистанцией» и осознать, что это тоже ложные альтернативы: российская история всегда «начинается с самого начала» или по крайней мере пытается это сделать. В столкновении мировоззрений Федорова и де Сталь есть только один победитель: де Сталь отчаянно хотела удержать старых большевиков на Ковчеге, чтобы обеспечить преемственность, даже соблазняла их физически, но, в значительной степени благодаря уловкам и догматическим аргументам Федорова, не сумела этого добиться. В ее неудачах есть нечто судьбоносное, что очевидно всем, кроме самой де Сталь. Даже не отличающийся проницательностью Алеша комментирует: «Мне, глядевшему со стороны, результат был известен заранее, и я долго не мог понять, почему она сама ничего не видит» (ДВВ 348). Импульс, привнесенный плодовитой де Сталь в роман, по иронии судьбы оказывается бесплодным: как говорит Алеше Ифраимов, де Сталь желает власти для себя, но может оставаться лишь акушеркой революции, в то время как России, похоже, суждено оставаться в ловушке парадигмы федоровского утопизма, который отталкивает идею преемственности – и женщин. Роман заканчивается не развязкой, а новой завязкой, новым началом уже знакомого цикла, точно так же как фактическое начало романа – прибытие Алеши, грубо говоря, в сумасшедший дом (фактически в гериатрическое/психиатрическое отделение), – является традиционным завершением русских нарративов о душевных болезнях (пушкинская «Пиковая дама», гоголевские «Записки сумасшедшего», «Идиот» Достоевского, чеховская «Палата № 6»). Обретенная читателем ясность понимания, таким образом, возвращает нас к запутанной истории прошлого (и будущего).