Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Только самый конец «Репетиций», кажется, выводит читателя из бесконечного цикла неудавшегося мессианства и насилия, из дихотомий, о которых идет речь в этой статье. Но и в этом просвечивает ирония, указывая на следующий уровень рефлексии. История «Репетиций» не завершается бегством, которым формально заканчивается сюжет романа, но продолжается в его начале, когда Кобылин, тот самый сбежавший мальчик, пересказывает свою историю двум молодым людям, теперь в нее вовлеченным, – рассказчику и его напарнику-переводчику Мише Берлину. Их собственное последующее погружение в историю (особенно заметное в случае с Мишей, который неожиданно посещает рассказчика последней ночью в Томске, чтобы проработать оставшийся кусочек текста) как бы повторяет в еще одной mise en abyme все стадии заражения и погружения, разыгрываемые в макрокосмосе романа Сертаном и его актерами.

Очередное повторение, на этот раз указывающее на личную причастность автора к этим процессам, можно найти в недавнем эссе о создании книги, которое Шаров написал для альманаха «Текст и традиция», через два десятилетия после выхода романа. Здесь Шаров вспоминает о медленном, подталкиваемом случайными совпадениями вынашивании замысла романа в то время, когда он пытался строить дачу возле Нового Иерусалима, слушая рассказы о «священной земле», на которой он бездельничал: «…строишь там, где кто-то другой тремя веками раннее возводил Град Божий – спасительный город-храм – и, в отличие от тебя, в своих трудах преуспел»306. Затем однажды директор научно-исследовательского института, где когда-то работал Шаров и с которым их пути разошлись, передал ему папку, содержащую всю собранную им библиографию для так и не написанного исследования по истории раскола. Рассказ Шарова заканчивается еще одним описанием процессов погружения и заражения – на сей раз пережитых самим автором: