Res Publica. Русский республиканизм от Средневековья до конца XX века [коллективная монография]

Взгляд на историю республиканизма как приверженности определенным принципам, которые находили свое выражение в повседневном поведении, представляется нам чрезвычайно перспективным. Он позволяет соединить разные уровни анализа — историю политических языков, интерпретацию политических доктрин и социологию повседневности в духе Н. Элиаса. Дихотомия «философия» — «бытовое поведение» продуктивно усложняет картину отечественного республиканизма и точнее осмыслить республиканское мировоззрение вне жесткой привязки к формам политической мысли. Несомненно, смещение акцента в сторону повседневных практик открывает новые перспективы в изучении феномена. Однако если мы говорим о российской истории начала XIX в. и республиканизме, понятом как специфическое публичное поведение, то, как кажется, мы сталкиваемся как минимум с двумя серьезными затруднениями.

Первое из препятствий касается попыток очертить границы той группы, которую следует описывать как «республиканцев». Мы можем использовать в данном случае категорию «декабристы», как это делал Лотман. Проблема, впрочем, в том, что по своему составу «декабристы» представляли собой чрезвычайно дифференцированное сообщество, которое объединяло очень разных людей — и по социальному статусу, и по экономическому положению, и по культурному бэкграунду. Так, трудно сказать, все ли члены тайных обществ были склонны семиотизировать собственное публичное поведение. Как мы можем определить, сколько было в России дворян, чьи бытовые поступки свидетельствовали об их увлечении античными гражданскими добродетелями, неприятии рабства и стремлении к тому, чтобы обрести славу и остаться таким образом в истории? В какой мере «античное» повседневное поведение можно связывать с «республиканизмом»?[1104] Разумно ли на основе нескольких мемуарных свидетельств делать вывод о тотальной героизации преддекабристкого дворянского быта? Мы убеждены, что теория республиканизма как публичного поведения должна быть дополнена историко-социологическим исследованием тех культурных институтов (салонов, кружков, тайных обществ и пр.), внутри которых это поведение получало свою легитимацию.

Кроме того, концепция гражданского республиканизма необходимо предполагает чрезвычайно развитое состояние публичной сферы, которую В. Л. Каплун справедливо и плодотворно интерпретирует в кантианском ключе: «публичная сфера есть сфера „частных лиц“, т. е. не связанных службой самовластному государю граждан. Республиканизм образованной российской публики этого периода проявляется, когда ее представители мыслят и действуют как „свободные граждане“; находясь же на государственной службе, они вынуждены действовать как подданные самовластного монарха»[1105]. Исследователь затем замечает, что «…процесс формирования публичной сферы в России хронологически накладывается на культ античности, широко распространившийся в образованных слоях российского общества, в первую очередь дворянства»[1106]. Отдельная проблема состоит в том, что, как мы сказали выше, «широта» распространения любви к греческой и римской древности в «образованных слоях» дворянства является скорее теоретической конструкцией, нежели выводом, основанным на специальном исследовании. В. Л. Каплун склонен принимать наличие в России артикулированной публичной сферы в качестве аксиоматической посылки собственных разысканий. Между тем, на наш взгляд, этот аргумент сам по себе требует особого доказательства. Формально в России действительно присутствовали многие социокультурные пространства, необходимые для функционирования общественного мнения (в «хабермасовском» смысле слова): пресса, салоны, масонские ложи, театр и пр. Однако совершенно неочевидна высокая степень воздействия подобных институтов на принятие политических решений на местном или государственном уровне (что все-таки необходимо для того, чтобы считать публичную сферу по-настоящему эффективной)[1107]. Даже если мы примем во внимание концепцию Н. Фрейзер о «сильной» (Х. Арендт) и «слабой» (Хабермас) публичности[1108], то проблема не исчезнет. Так, Фрейзер допускает, что в версии Хабермаса непосредственное влияние общественных дискуссий на государственную политику не является непременным атрибутом публичной сферы. Дебаты создают особую информационную среду, внутри которой происходит критическое осмысление актуальной системы управления. Впрочем, даже в этом случае российская публичность первой четверти XIX в. едва ли (и в количественном, и в содержательном смысле) сопоставима с аналогичным явлением во Франции XVIII столетия, которое описывал Хабермас[1109]. Весьма красноречиво об этом свидетельствует то обстоятельство, что главным источником по истории декабристской мысли являются материалы следствия 1826 г., а не программные политические документы или открытая полемика в печати. Более того, в России XIX в. политика в значительной степени регулировалась специфическими нормами придворного общества[1110], а воздействие на власть общественных институтов стало более или менее заметным лишь во второй половине столетия.