Res Publica. Русский республиканизм от Средневековья до конца XX века [коллективная монография]

Среди членов Северного и Южного обществ не существовало единства в вопросе о том, какую форму правления следует предпочесть. Переговоры между лидерами движения в первой половине 1820‐х гг. так и не привели к консенсусу. Как показывают О. В. Эдельман[1082] и В. С. Парсамов[1083], во время допросов Пестель из тактических соображений был склонен преувеличивать степень убежденности многих собственных соратников в истинности чисто республиканского пути развития. В одной из своих давних, но не потерявших актуальности работ проблему декабристских споров о формах правления интерпретировал В. В. Пугачев[1084]. Историк подробно описал один из споров о формах правления в России, который произошел в январе 1820 г. на петербургской квартире Ф. Н. Глинки во время заседания коренной думы Союза благоденствия. В своих более поздних показаниях декабристы разошлись во мнениях о результатах совещания. Пестель считал, что он убедил собравшихся в предпочтительности республики, другие участники события отрицали столь явное единодушие. В частности, согласно С. М. Семенову, Ф. Н. Глинка «смело доказывал, что в России, где монархические начала укоренились в понятии русского народа, введение республиканского правления невозможно»[1085]. Наконец А. Ф. фон Бриген и М. С. Лунин утверждали, что на совещании представительное монархическое правление вообще не противопоставлялось республиканскому.

Анализируя сюжет, Пугачев обратился к истории европейского республиканизма второй половины XVIII — начала XIX в. и, в частности, к классическому республиканизму (не используя сам термин), который не предполагал жесткой градации между формами власти, а настаивал на необходимости реализации республиканских принципов — свободы и общего блага. Историк подробно останавливался на проектах так называемой «республиканской монархии» в трудах Г. Б. де Мабли, Ж. Лафайета и Р. Л. д’Аржансона, базировавшейся прежде всего на идее народного суверенитета. Пугачев не без основания замечал, что в рассматриваемый период понятия «республика» и «республиканизм» не имели четкой референции. Республика могла означать «любое свободное государство», а республиканизм трактовался «в смысле наличия у человека чувства независимости, ненависти к деспотизму, желания реформ», т. е. имел более нравственное, нежели политическое основание. После Великой французской революции дефиниция понятия изменилась (в смысле исключающего республиканизма), однако прежнее значение не исчезло. Пугачев показал, что так обстояло дело в немецкой, французской и англо-американской традициях[1086]. В этом отношении русский контекст не представлял из себя исключения: при реализации принципа народного суверенитета форма правления не служила определяющим фактором. Так, в январе 1820 г. у Глинки Пестель говорил о республике по образцу Соединенных Штатов Америки (т. е. отличной от той, которую он опишет позже в «Русской Правде»), предполагавшей президентскую исполнительную власть, что не вызвало возражений со стороны Н. М. Муравьева. Однако так вопрос решался в теории. На практике же разногласия касались возможности автоматического переноса западных политических моделей в Российскую империю. В этом вопросе единство среди участников совещания у Ф. Н. Глинки отсутствовало[1087].