Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Наконец, снисходительной монаршьей милостью, половина долга была покрыта за счет казны. Я не знала, плакать или радоваться — так унизительно было просить, но, слава Богу, это уже минуло и можно было жить дальше… Оставалось, впрочем, пренеприятнейшее дело, связанное с жалобой полковника Куликовского. Иск покуда не удавалось прекратить, в полку началась ревизия. Я не уставала благодарить Канкрина, не позволившего затянуть сверх всякой меры (если в полку и впрямь имелись нечистые на руку люди, чего доброго, они успели бы спрятать концы в воду). Никаких обещаний, правда, свояк не давал — видно было, что он и сам не слишком-то верил в полную невиновность Артамона. Впрочем, Егор Францевич хотя бы был деликатен…

О продаже Теребоней речи не шло — свекор и Александр Захарович встали бы намертво, — да я и не приняла бы такой жертвы, даже если бы они сами первыми об этом заговорили. Канкрин намекнул, что, если вести хозяйство с умом и расчетливо, а также внедрить кое-какие нововведения, с Теребоней будет можно получать изрядный доход. Но теперь я ехала не для того, чтобы хозяйским глазом обозреть запущенное имение. Для этого я слишком устала. Мне хотелось хоть немного перевести дух, прежде чем снова с головой броситься в омут — хлопотать, писать, кланяться…

Кроме того, у меня не осталось никаких средств, чтобы и дальше жить в Петербурге. Катишь уверяла, что мы с детьми можем и дальше пользоваться ее гостеприимством, но я была настроена решительно: я не вдова, не нищая и не приживалка, у меня есть место, где я могу поселиться с полным правом. В конце концов, свекор обещал позаботиться обо мне, если не ради собственного сына, то хотя бы ради внуков… Да и мальчикам (думала я) полезней будет подышать деревенским воздухом. Левушка, окрепший было на Украине, по возвращении в Петербург снова начал хворать, у Никоши почти непрерывно болели то зубы, то уши. Один только Сашенька, унаследовавший отцовское здоровье, не доставлял мне больших хлопот.

Захар Матвеевич и впрямь безмерно обрадовался нашему приезду. Одному в деревенском доме ему было тоскливо. Развлекался он преимущественно чтением старых календарей да игрой в шашки с казачком Степкой. Правда, ни одну партию старику не удавалось довести до конца: он гневался, бранился, стучал палкой об пол и наконец прогонял Степку обратно в переднюю. Я увидела, что свекор заметно сдал. Захар Матвеевич похудел, пожелтел — даже седина у него сделалась какая-то желтая — и почти не выпускал костыля из рук. В нижнем этаже пахло старыми вещами, жареным луком и какой-то кислятиной, как всегда пахнет в домах, где живут одинокие и не очень опрятные старики. Зато наверху, по мере сил, все приготовили к нашему приезду, там было чисто и уютно.