Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

И не договорил.

В скромную квартиру Исленьевых Егор Францевич явился сам.

Минувшие полгода нелегко дались и ему — щеки запали, лицо обрело нездоровый цвет. Я подозревала, что смерть новорожденного сына произвела на него тягостное впечатление. Хотя Егор Францевич как будто стыдился выказывать теплые чувства, он горячо любил жену, а заодно уж и детей. Я узнала от него, что в первых числах июня утвержден был состав суда — иными словами, дело близилось к развязке. Егор Францевич объяснил мне, что личным ходатайством попросил государя уволить его от участия в судебных заседаниях — «будучи не в силах судить родственников», как он выразился.

Никаких иных сведений я не могла от него добиться… даже если свояк что-то и знал, в ответ на расспросы он только морщился и твердил: «Государь милосерден». Я начала готовиться к худшему.

И вот ввечеру Канкрин явился сам, подняв нас из-за обеденного стола.

— Я ненадолго, cousine, мне некогда, — с порога объявил Егор Францевич. — Я имею новости о вашем муже.

Я шагнула к нему, умоляюще протягивая руки… Что я только ни перечувствовала в эти несколько мгновений, пока длилось молчание!

— Каторга навечно, — сказал Егор Францевич. — Он будет жить.

Я обернулась к сестре. Слова не шли с моих губ… как в горячке, я беззвучно шептала что-то, то складывая руки на груди, то заламывая их. Наконец у меня вырвалось:

— Слава Тебе, Господи! Я поеду к нему! Я буду с ним!

Я устремилась к двери, вон из столовой — и тут же опомнилась и словно устыдилась. Вперив взгляд в Егора Францевича, я дрожащим голосом спросила:

— А остальные?..

— Милостью государя императора всем сохранена жизнь, cousine. Всем… кроме зачинщиков.

— Кто… кто?!

Канкрин вздохнул.

— Ваш родственник, Сергей Муравьев, в их числе. Mes condoléances53.

Я опустила глаза с каким-то странным чувством.

— Суди его Бог.

«Сия весть возбудила в заговорщиках надежду: обмануть часть войск и уверить народ, что великий князь Константин Павлович не отказался от престола, и, возмутив их под сим предлогом, воспользоваться смятением для ниспровержения порядка и правительства, — читала Вера Алексеевна 12 июня. — Заговорщики сии представляли странную смесь зверства и легкомыслия, буйной непокорности к властям законным и слепого повиновения неизвестному начальству, будто бы ими избранному. Директоры Северного тайного общества суть Рылеев, князья Трубецкой, Оболенский и ближайшие их советники».

«Почему Рылеев? Что такое Рылеев? Поэт, и не из лучших притом. Впрочем, его, кажется, любили… Певец-патриот, поэт на эшафоте, Андрей Шенье — всё это было, было и казалось так возвышенно, так прекрасно…»