Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
В здоровье матери поворот к решительному ослаблению. Она гаснет и тает, и сердце сжимается глядеть на это. Плохо мы живем с нею, а мысль о ее смерти, близкой для меня, глубоко больное место. Я тоже хвораю. У меня рука (да еще вдобавок правая) что-то отказывается обслуживать меня. Пишет еще кое-как с трудом и усталостью, и болью, но часто не может поднять ковш с водой.
Лисик, еще мешала мне общению с тобою весть о твоей встрече с Эсфирь, и больно меня поразило, что ты продиктовала ей стихи «Звезду». Я решила не давать их ей. Я вообще не хотела их распространения, не потому что хочу, чтобы думали обо мне лучше, чем я есть. Я всем, кто косвенно или прямо спрашивает о роли Эсфири в моей жизни, говорила только правду. Но для меня это самое больное, мрачное, страшное и загадочное из всего мной прожитого. А Эсфири не хотелось давать, что она ничего не поняла в нашей встрече, видит меня в каком-то уплощенном, упрощенном армянском виде, и в ней я имела дело лишь с Люцифером. Хотела установить сестринские отношения с ней самой, зарождалась в душе и нежность, и терпение. Но облик ее жизни, ее романы сразу с 4-мя жизнями, ложь перед каждой из душ, которых она вовлекала в свой круг, и низкий уровень духовных интересов сделали общий путь невозможным. Эсфирь говорит всем, с кем встречается, обо мне очень худо, но не это плохо, а то, что худое лживо и говорится с расчетом бросить скверную тень на человека.
Обнимаю тебя нежно, девочка моя бедная, любимая.
В.
Читаю матери вслух святые книги. Рядом с постом это утоньшает плоть и отрезвляет дух.
Тишь ароматная — тополя распускаются. Знаю, что за опущенными занавесками разгорелись чудесные апрельские звезды, «дышащие большие и умные» — это из Гейне. С душой поэта, если ему будет даже 100 лет, у них немолчный разговор. Обнимаю тебя. Покойной ночи, Оэлла.
На конверте будто бы цветут иудины деревья (так они цветут в Крыму). Нет белой краски, не могла сделать получше. Но пополни шехерезадным воображением своим.
Садится солнце и, заходя (только заходя), глядит из-под берез в мою комнату. Я ее не убирала сегодня, нет сил, и велико отвращение прикасаться к вещам своим, переполненным тяжким сгущенным флюидом. А из церкви доносится: «Святися, святися, Новый Иерусалиме». Там стоит у иконы Сергия Радонежского слепая моя старушка. Она много тише стала. И когда у меня взрывы гнева были, не знаю чего, преисподней моей — лучше всего определить так, она, боясь, что это начало Настиной болезни, кротко, боязливо и как-то сразу умолкает. Все не могу совсем вырвать это злое начало свое — гневливость, строптивость, грубость.
Ты пишешь: неужели есть люди, которые верят в Воскресение во плоти Христа. Мне удивительнее другое, что исчезает, может на долгие века исчезать и меняться в старости, в смерть, в какое-нибудь уродство, переходя образ, облик человека, он, положим, неуловим, дело не в том, что у тебя карие глаза с крупным белком, милый вишневый рот и много волос, а в том, что нашло именно такие оттенки в выражении себя. Я бы хотела, чтобы лицо (как в религии египтян) осталось у каждого свое и по Воскресении, но только в неизреченной «славе», в семь раз прекрасней земной красоты данного типа.
Я не раз представляла себе лица человеческие в этом виде, особенно любимые. Я видела звездноокой красавицей, излучающей снопы звездного сияния, Нат<алью> Дм<итриевну>. Видела прекрасной Pieta Мих<аила> Влад<имировича>, тебя и маму твою корреджиевскими мадоннами[463]. Эсфирь — падшим Серафимом, Елизавету Мих<айловну> — Mater dolorosa[464] и многое другое.
Надоели грачи. Редко запевает уже соловей, а грачи оглушительные, оголтелые заглушают его карканьем. Стала тише духом. Голод, как болезнь, как всякое непостоянное, если он не рвет внутренности, а так. Надежды же и неизбежность завтрашнего дня — хорошая вещь. Лис, сегодня я по маминому поручению зову Лиду Малахиеву к нам на каникулы. Вдруг и ты с ней приедешь. Вот мимо окон ведет мать из церкви Серафим Голубцов[465], крохотный для своих 12 лет ее водитель, начетчик и певчий, местный. Мне пора идти в голубцовский дом, поить мать чаем и кормить ячной крупой — дар одной слушательницы, а прошлую неделю кормились крапивой…
Был и уехал брат Всеволод, точно в воду канул. Он в Петрограде, на корабле «Кречет». Жаждет учиться во что бы то ни стало, хочет и будет учиться.
463
…корреджиевскими мадоннами. — Корреджо Антонио Аллегри, итальянский живописец эпохи Возрождения (1494–1534). Имеются в виду такие его картины: ранние «Мадонна со св. Франциском» и «Мадонна со св. Иосифом» и позднейшие «Мадонна», известная под названием «Цыганка», «Мадонна с кроликом» и др.
464
Matera dolorosa. — Матерь скорбящая (лат.)
465
Серафим Александрович Голубцов (1908–1981) — самый младший из детей профессора Московской духовной академии А.П. Голубцова, впоследствии протоиерей. Подробнее о семье Голубцовых см. коммент. 21 к дневнику 1922 г.