Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Вот та почва или, вернее, то абсолютное отстутствие ка­кой бы то ни было почвы, из которого возникают темные те­ории. Не из тяжелых, часто непосильных жизненных обстоя­тельств, но из пустоты и совершенной беспричинности рож­даются злые замыслы. Не состоятельна ссылка на низкие по­толки и тесные комнаты, не они наводят на грех, но иной грех, зародившись в душе человека, вселяет его в конуру. Не­даром признается Раскольников, что из такой конуры он по собственной воле выходить не хотел. Неверно, что именно бедность толкает на преступление. Даже крайняя нищета, сама по себе, никого до убийства не доводит. Нужда, ради пропитания, порою скачет и пляшет и песенки поет, а в это время какой-нибудь сытый мудрец, сидя в тепле и уюте, мас­терит очередную теорийку, от которой, вслед за ростовщи­цами, того и гляди, взлетит на воздух всё человечество, столь любимое на расстоянии комфортабельно устроившимися те­оретиками. Пусть хоть один из них отважится, по примеру Раскольникова, заговорить вслух о своих истинных побужде­ниях. У Раскольникова хватило природной смелости отречься на минуту перед Соней от казуистики и беспощадно обнажить первоистоки зла, укоренившегося в нем. Теория, изобретенная Раскольниковым, производна, его основной грех совсем не она, а гордыня, от нее все его беды: зависть, злость, мсти­тельность, словом, все революционные качества.

Тут все просто, но выразить это было Раскольникову очень трудно. Надо предварительно, так или иначе, каждому по-своему пройти через опыт зла, надо пасть и найти силу приподняться, чтобы познать в себе нечто сущное и потому простое. Девственной наивностью можно любоваться, но в ней нет заслуги. Ведь и зверь первобытно наивен, элемента­рен. В простоте же нет элементарности, как нет ее, например, в пушкинской прозе или в итальянских примитивах, скупо берегущих единое на потребу, простых, но не упрощенных. В простоте, проявленной Раскольниковым, залог его конечно­го духовного просветления. Труднее всего Раскольникову из­бавиться от своей идеи-теории, от вошедшей в него новой трихины — духа наделенного умом и волей. Оттого и рас­колот Раскольников, что ум его поражен бесовским наваж­дением, а натура его сопротивляется греху. Кажется, никто не придавал такого огромного значения идеям, как Достоев­ский. Они для него живые существа, способные завладеть человеком, целым народом, просветить и возвысить его или же ввергнуть в беснование. Человек только тем и отличается от животного, что может вместить в себя даже великую, бо­жественную идею. Но горе ему и людям его окружающим, когда он становится жертвой злой теории. Раскольников, к счастью для него, хоть и одержим убийственной идеей, но в отличие от Кириллова из «Бесов», не съеден ею полностью, он еще может спасти себя от гибели.