Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Так откровенно заговорила натура Раскольникова, но ра­зум идейного убийцы по-прежнему упирался в надуманную, злую теорию. В борьбе с прирожденной цельностью собствен­ной натуры Раскольников готов был признать себя теперь не за избранного, но за вошь подобную всем неизбранным людям. Однако на восклицание Сони: — «Это человек-то вошь/,» — он отвечает странно смотря на нее. Да ведь и я знаю, что не вошь». Но почти тотчас мрачно замечает, «как бы в задумчивости». — «Я может на себя еще наклепал, мо­жет я еще человек, а не вошь, и поторопился себя осудить. Я еще поборюсь».

Разумом Раскольников осуждает себя только за «сла­бость», за то, что, как он полагает, не хватило у него сил стать в уровень с дерзающим «Наполеоном», но сердце под­сказывает ему совсем другое. Раскольниковым владела гор­дыня. Когда, прийдя в первый раз к Соне, он встал перед нею на колени и поклонился до земли, по его же словам, он пок­лонился не Соне, как живому существу, но, в ее лице, «всему вообще страданию человеческому».

Такое уж тогда было время искажавших обобщений, уродливых абстракций. Раскольников был сыном своего ве­ка и, в данном случае, следовал примеру нашей, так назы­ваемой интеллигенции, уважавшей, например, в лице кре­стьянина не просто честного труженника, а, по меткому оп­ределению Алексея Толстого, «мужика вообще, что смирень­ем велик».

В противоположность Раскольникову, Соня жила серд­цем и отстояла далеко от всех теорий и абстракций. В ту самую минуту, когда Раскольников открыл ей страшную правду о себе, «вдруг точно пронзенная, она вздрогнула, вскрикнула и бросилась, сама не зная для чего, перед ним на колена». Она не нуждалась в рассудочном знании, ей сердце подсказало что надо делать. Она должна тут же, тотчас же, пожалеть убицу, поправшего в себе Образ Божий, погрузив­шего собственную душу в тлен и мрак. А это и есть для чело­века главнейшее несчастье. Христианство коренится не в уме, не в морали, но в непосредственном безошибочном движении сердца. Замечание, сделанное однажды Раскольниковым, на­всегда пребудет в силе: «Чтобы умно поступать одного ума мало». Доказательством тому служит умный Раскольников и сам невероятно, неправдоподобно умный Достоевский, уго­дивший на каторгу ради ничтожной, и от этого ничуть не менее преступной теории.

Соня, любя не дальних, как учит рассудок, но ближних, как указывет сердце, шла верной дорогой вплоть и включи­тельно до своего падения. Оттого не Раскольников разгадал Соню, а она разгадала его. Умом сердца постигла Соня что нельзя никому прожить без человека, как хочет того Рас­кольников, и она видит, всем существом своим видит, что он сам уже знает это. Уговаривая его пойти и сознаться перед властями в своем преступлении, чтобы «страдание принять и искупить себя им», она отвечает на его отказ: «А жить-то, жить-то как будешь? Жить-то с кем будешь? Разве это те­перь возможно? Ну как ты с матерью будешь говорить? (О, с ними-то, с ними что теперь будет!) Да что я? Ведь ты уже бросил мать и сестру. Вот ведь уж бросил же, бросил. О, Гос­поди! Ведь он уже это все знает сам! Ну, как же, как же без человека-то прожить! Что с тобой теперь будет!»