Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Доводился ли расстрелянный «попик» действительно братом о. Кириллу? «Может быть это было и не так, пишет автор очерка, — но отцу Кириллу почему-то показалось, что это был как раз его брат. Левковичу он этого не сказал. К чему? Но странное дело: он почувствовал к палачу своего брата невыразимое чувство жалости. — Об этом не думают,

сказал он мне и заставил крепко меня об этом задуматься,

но бывают случаи, когда преступника нужно жалеть боль- ше, чем его жертву». (Подчеркнуто мною. — Г. М.).

Вряд ли кто-либо будет отрицать, что все, рассказанное здесь, проходит под знаком Достоевского, вплоть до невыра­зимой жалости к духовно погибающему существу, вплоть и включительно до слов самого Левковича, говорившего со Штеппой, как на исповеди, потому что, «ведь оба мы смерт­ники и стесняться нам друг перед другом уже не к чему».

Что же такого, равного по глубине Достоевскому, вынес в ожидании расстрела Левкович из своего кровавого опыта? А то самое, отвечу я, что вынес, стоя у смертного столба, До­стоевский из своего подпольного революционного опыта и своего требования ста тысяч голов, во имя человеческой справедливости. — «А думали ли вы, — спросил смертник- Левкович у смертника-Штеппы, чудом избежавшего гибели,

думали ли вы, что грех тоже ведет к Богу?» Эти слова Лев­ковича можно было бы поставить эпиграфом к «Преступле­нию и наказанию»? По Достоевскому, грех тоже ведет к Богу, но по очень узкой и скользкой тропинке, идя по которой можно рухнуть в глубины сатанинские, но можно спастись покаянием и просиять. Путь избранный Раскольниковым пролегает над пропастью, но горит огарок в кривом подсвеч­нике, освещая в нищенской комнате убийцу и блудницу, «странно сошедшихся над чтением вечной книги». Не легко человеку спастись, но и погибнуть трудно; есть у него, кроме лукавого разума, данная Богом натура, сопротивляющаяся греху, есть еще милосердие Божие. Если же нет у человека ничего, кроме подлого рассудка, и нет Бога, то нет ни бес­смертия, ни спасения, ни гибели. Тогда в ожидании небытия, всё нам позволено. Во всяком случае Раскольников одним подлым рассудком не исчерпывается. В нем, как подметил Порфирий Петрович, действительно есть благородство, спо­собность отказаться от призрачных самооправданий и оч­нуться перед собой и Соней в своей, ничем не прикрытой, ду­ховной наготе. Он знает и признается, что не желание по­мочь матери и сестре и самому спастись от нищеты привело его к преступлению, но презрение к людям и жажда власт­вовать над ними. Он признается, что стать по примеру «На­полеона», сверхчеловеком у него не хватило сил, что черт та­щил его на пробу с целью поиздеваться над ним. Он при­знает свою слабость, но от идеи отказаться не хочет, в ее не­погрешимость верит и убежден, что из всех смертных ему первому пришла она в голову. «Тут одно только, одно, —- говорит он Соне, — стоит только посметь/ У меня тогда одна мысль выдумалась, в первый раз в жизни, которую никто и никогда еще до меня не выдумывал/ Никто/ Мне вдруг ясно, как солнце, представилось, что как же это ни единый до сих пор не посмел и не смеет, проходя мимо всей этой нелепости, взять просто за просто все за хвост и стряхнуть к черту/ Я... я захотел осмелиться, и... убил. Я только осмелиться, за­хотел, Соня, вот вся причина».