Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Но не она, конечно, могла бы оставить его беспомощно­го и жалкого. Не мертвая мораль, не человеческая справед­ливость владели ею, а любовь и жалость к глубоко падшему, жалость во Христе к несчастному палачу.

Нам, русским, после перенесенных несметных потерь и несчастий и легендарных событий, свидетелями и участни­ками которых мы были — нам, все же, не так трудно понять то, что задолго до всероссийского крушения всецело постигал

Достоевский. Но и нам теперь, как и ему тогда, не передать другим той жалости, какую можно почувствовать к существу духовно погибающему. Надо испытать ад на земле, не одним творческим воображением как Данте, но наяву, чтобы ощу­тить в своем сердце великую жалость к убийце приумножаю­щему сознательно «пиры злоумышлений».

*

Жалость Сони к Раскольникову, для многих из нас, ны­не полностью оправдана. Не одни события, пережитые нами, предсказал Достоевский, он предвосхитил также наши сер­дечные отклики на них, он как бы видел нас в действитель­ности. Следуя примеру Достоевского, зорко следившего за злободневной печатью и часто на нее ссылавшегося, позволю себе и я сослаться на один весьма замечательный очерк, сравнительно недавно появившийся в эмигрантском «Новом журнале». Автор этого очерка К. Ф. Штеппа вспоминает о своем заключении в советской тюрьме в камере смертников в лютые времена ежовщины и говорит, между прочим, о неко­ем чекисте Левковиче, сидевшим вместе с ним в большевиц- ком застенке и вскоре затем расстрелянным. Левкович был че­ловек вконец искалеченный физически и душевно. Он, по собственному признанию, страдал «специальной чекистской болезнью», названной очевидно опытными палачами «от­равлением кровью». «Сидишь себе, читаешь дело и вдруг — эти самые «кровавые мальчики в глазах». А из них ужаснее всех был призрак «попика», расстрелянного Левковичем. «Невзрачный, плюгавый. Идет весь трясется — правда, зимой это было, а он, как водится, в одном белье и босой. И все так лепечет: «яко разбойника мя приими». Так вот он и стал при­ходить. Сначала изредка, потом чаще».

Наши встречи друг с другом, если вдуматься в их значе­ние, всегда невероятны. Я говорил уже, что одна из главней­ших тем Достоевского это тема метафизики человеческих встреч. В мирные годы при равновесном развитии жизни ни­кто, кроме Достоевского, не задумывался над внутренним значением встреч. Но ныне, когда рушатся все вековые ус­тои, казавшиеся непоколебимыми, автор «Преступления и наказания» вступает в свои права и завладевает нами. Во времена катастрофических событий жизнь разыгрывается по-Достоевскому, и мы начинаем замечать, что наши встречи друг с другом не случайны, но часто провиденциальны и все­гда заранее подготовлены к осуществлению усилием нашей собственной внутренней воли. Провиденциальной была и встреча чекиста Левковича с другим священником, братом им расстрелянного «попика». Поразительно, что с этим свя­щенником довелось встретиться и К. Ф. Штеппе в одной из советских тюремных камер.