Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Вы ей о бугорках говорили?

То-есть не совсем о бугорках. Притом она ничего бы не поняла / Но я про то говорю: если убедить человека логически, что в сущности ему не о чем плакать, то он и перестанет плакать. Это ясно. А ваше убеждение, что не перестанет?

Слишком легко тогда было бы жить, ответил Рас­кольников/»

В этом ответе чувствуется сам Достоевский во всей пол­ноте своего каторжного опыта. Только на каторге и очень, по его собственным словам, не скоро отказался он от легко­сти в суждениях, приобретенной им в юности от Белинского и в революционном подполье петрашевцев. Бугорки-то на мозгу действительно вскакивают, но не у Катерины Ива­новны в чахотке, а у подпольных теоретиков от чрезмерной склонности к прогрессивным убеждениям. Глупенький Лебе­зятников — это, прежде всего, жестокая карикатура, создан­ная Достоевским на самого себя и потом уже на Раскольни­кова. Так казнил Достоевский свое революционное прошлое, свое юношеское, и от этого нисколько не менее злостное, увлечение социалистическими теориями. Но Раскольников, отвечая Лебезятникову с его бугорками и всеисцеляющей логикой, даже отдаленно не подозревал, что бьет таким отве­том по своей же теории, по своей, как он полагал, совершен­но новой им надуманной идейке. Уж слишком легко жилось бы, если можно было бы разрешать все вопросы, дробя обу­хом топора головы злых старушенок, слишком долго зажив­шихся на свете по убеждению деятельного идеалиста/

В рассуждениях приобретателя Лужина учуял Расколь­ников пародию на свою теорию, но в болтовне Лебезятнико- ва не заметил карикатуры на собственный домысел. Между тем, в лице Лужина и Лебезятникова, жизнь и справа и сле­ва одинаково высмеивала Раскольникова. Жизнь вершится органично, и ее течение и развитие всецело соответствуют тому, что зарождается и назревает в глубочайших недрах человеческой натуры. Существование не считается с наду­манными нами теориями, творя на них карикатуры и паро­дии. Раскольникова роднит с Лужиным и Лебезятниковым похоть власти. Скопидом Лужин стремится разбогатеть, чтобы насладиться властью, хотя бы над своей семьей, с тем и хочет жениться, подыскав себе в жены существо безответ­ное, им свысока облагодетельствованное, во всем материаль­ном ему обязанное.

Лебезятников безволен и сам никем помыкать не мо­жет, а потому ищет присоединиться к коммуне, к деспоти­ческому коллективу, где-нибудь поближе к правящей вер­хушке, но все это, по крайней своей ограниченности и теоре­тичности, но крови неповинных жертв, так легко проливаемой подпольными «героями», он очень испугался бы. Лебезятни­ков вообразил себя великим проповедником социальной справедливости и хотел бы своими речами «ударить по серд­цам с неведомою силой». На Лужина и Лебезятникова паро­дии не сочинишь — они сами карикатура и пародия, конечно не на самого Раскольникова, но на его идейку. Судьба этих двух персонажей, поразительно друг друга дополняющих, ни при каких обстоятельствах не может стать трагичной, потому что оба они злодуховны, безбожны и следователь­но пусты, а из пустоты трагедии не выкроишь. Зато тра­гична судьба Раскольникова с его русским ницшеанством до Ницше, осмеянным жизнью сразу с двух сторон. Злост­ная идея Раскольникова роковым образом порождает его встречу с приобретательской подлостью Лужина и социа­листической глупостью Лебезятникова и тотчас обнару­живает свою несостоятельность. Если идею Раскольникова вынести из гробной каморки на улицу и этим окончательно вульгаризировать, получается то, что на уличном языке наших дней называется фашизмом, обреченным на гибель под двойным давлением идеи капитализма (Лужин) и идеи социализма (Лебезятников), неизбежно порождающих боль­шевизм.